Sweet but not cloying

Сынмин проснулся, ощущая свободно перекинутую через его корпус руку и теплое дыхание на загривке. Как он оказался маленькой ложечкой под мягким одеялом со своим парнем, если вчера точно уснул на диване с ноутбуком на коленях, когда Хенджин еще даже не вернулся домой, Ким не знал, но был очень рад, что сейчас не умирал от боли в спине, которую после одной единственной ночевки на том самом диване больше никогда не забудет. Парень приподнимается на локте, щурится и сонно оглядывается в поисках телефона и очков – они нашлись у кровати на полу – зевает и понимает, что больше не уснет. Не то чтобы не хотел (он бы с радостью), но до консультации по диплому, которую почему-то преподаватель решил поставить на утро в субботу, у Кима полтора часа, а значит придется выползать из своего уютного гнездышка. Парень протяжно зевает и поднимает руку Хенджина, чтобы тихо встать, но прежде, чем это происходит, поддается секундному порыву оставить легкий поцелуй у Хвана на костяшках пальцев. Хенджин ворочается, подминает одеяло под себя, потому что обнимать больше некого, и этим почти сталкивает Кками с кровати. Сынмин очень держится, чтобы не захихикать и тратит лишнюю минуту на фото парня в странной позе, а потом тихо уходит. Под монотонное шипение кофеварки Сынмин переосмысляет, наверное, каждое свое решение в жизни. Зачем ему этот диплом, этот последний курс, это высшее образование? Все так надоело и так ужасно бесит. А больше всего бесит этот седой душнила, которому не жаль ни свой выходной, ни выходной студентов. Вообще-то, Сынмина по утрам бесит все, пока не появляется Хенджин и не говорит, что он горячий, когда злится. Тогда Сынмина бесит только Хенджин. Он вообще не представляет откуда у Хвана с самого утра столько энергии. "Столько" – это, на самом деле, тоже не очень-то и много, это просто отсутствие желания убивать, силы на разговоры и на "смотри как кот смешно упал" в ленте тиктока, пока Сынмин просто пытается загрузить свой мозг. Они живут вместе уже полтора года, а просто вместе почти четыре, еще с выпускного класса. Сынмин никогда не думал, что можно любить так. Не думал, что будет видеть в чьих-то глазах целые вселенные, что будет чувствовать, как в нем зарождаются такие же, что будет бесконтрольно улыбаться как дурак, просто потому что улыбается он. Сынмин даже не предполагал, что где-то в нем было заложено столько чувств, которые хочется дарить одному человеку, просто чтобы он был счастлив, и чтобы быть счастливым рядом с ним. Но когда-то он думал, что делал недостаточно. Хенджин хорош в выражении эмоций – Сынмин так не умел и не имеет до сих пор. Хван часто говорит о чувствах и делает это настолько естественно и искренне, что сомневаться ни в их подлинности, ни в их силе не выходит. От Сынмина он никогда подобного не требовал, всегда одинаково довольно улыбался красным щекам и панике в глазах, когда Ким еще не привык к такому, и нынешней недовольной гримасе и отфыркиванью. Но он тоже заслуживает слышать о том, как его любят – так Сынмин считал и, вообще-то, был прав. Хенджин однажды первым завел разговор и из-за того, каким напряженным он был, Ким тогда испугался, что его вот прямо сейчас бросят. Он бы не стал держать, но даже одна мысль о том, что Хенджин больше не погладит по голове, когда он от чистой усталости расплачется над ручкой, которая перестала писать, и о том, что Сынмину больше незачем будет обращать внимание на те невкусные любимые хеном чипсы в магазине, пронзила сердце длинной ржавой иглой. На деле же оказалось, что он просто переживал, считал, что накрутил себя и надумал, что покажется дураком. Ким тогда смотрел на Хенджина с неверием: что значит покажется? Он и так был в курсе, что его парень дурак. Тогда они многое обсудили и действительно лучше поняли друг друга. Хенджин объяснил, что заставлять себя абсолютно не обязательно, что он, хоть и любит говорить и слушать, видеть тоже умеет и что Сынмин более чем явно показывает свою симпатию и привязанность, а ему в большинстве случаев этого хватает. Он сказал, что Сынмин говорит важные вещи в важные моменты и это делает его слова еще более значимыми, особенно, когда Хвану плохо – в такие моменты он действительно нуждается в разговорах; Ким же признался, что очень ценит все, что Хенджин говорит и ничуть не воспринимает это как должное, но отвечать тем же хоть убей не получается. Еще он рассказал, что, вообще-то, ему наоборот всегда становится лучше от физической близости, потому что, когда его мозг отключает всю логику и рациональность, так он не чувствует себя одиноко и понимает, что все будет хорошо. Его тогда с недовольным цоком схватили и заковали в объятья, больше похожие на удушающий захват. В тот день они пришли к выводу, что все у них хорошо, правда они оба оказались дурачками. Хорошо хотя бы, что дурачками, которые договорились обсуждать все, что их волнует. Если бы не эта их договоренность, они, наверное, не продержались бы и года. Их первый серьезный кризис произошел месяцев через девять. Стрессующие, живущие в разных общагах первокурсники, едва ли находящие время на сон и еду, а тем более на отношения, переживающие первую в жизни сессию. Они мало переписывались и еще меньше виделись, либо были ужасно уставшими, с нервами на пределе и ничего хорошего в итоге не выходило: они часто ругались и срывались друг на друге. Это было сложно и, боже, страшно, но Хенмины – так их прозвал Джисон еще в школе и до того как они стали парой – справились: связали концы порвавшейся тогда нити кофейного цвета между ними в бантик поверх трех узлов, чтобы наверняка, чтобы теперь была еще крепче. Их узы точно были бы из кофейно-коричневой пряжи, думал иногда Сынмин, из чуть колючей, но теплой шерсти и акрила. И он-то не романтик? Сейчас, правда, Сынмин ни о чем таком прекрасном не думает. Сейчас парень сильно трет глаза под очками, зевает и опирается руками на столешницу. Сейчас он хотел бы упасть обратно в объятья не самой родной, но постели и своего мирно пускающего слюни в подушку бойфренда, но вместо этого с тихим вздохом тянется к дверце холодильника за молоком и про себя пытается подсчитать сколько у него уйдет на завтрак, душ и во сколько он должен выйти, чтобы не опоздать и не выслушивать потом претензии. Хенджин, который на самом деле уже не спит, тоже был бы не против проваляться с Минни еще часа, может, два, или три, или пять, а будь его воля и вовсе весь день, в кровати, но, открыв глаза, вместо мягкого теплого бока под ладонью находит пустоту и Кками, свернувшегося калачиком на месте Сынмина. Хван томно потягивается, когда слышит с кухни "Ай! Да бл– боже..." начавшееся громче, чем Сынмин хотел бы, и с шипящим недовольным концом. Улыбка так и просится. Хенджин встает, накидывает толстовку и по дороге до стола почти падает, когда подорвавшийся следом за хозяином Кками начинается носиться в ногах. Он наспех собирает убитые осветителем волосы, не удосужившись даже посмотреть в зеркало, и пропускает маленького щенка перед собой в коридор, чтобы вместе пойти к щенку побольше. Щенок же тем временем пытается поймать капающее со столешницы молоко, которое разлил по чистой неосторожности, бумажными полотенцами. Получается, к счастью, без больших потерь и теперь ему остается только оттереть белую лужу вокруг кружки и кофеварки. Как раз этим он и занят, когда слышит в коридоре шаркающие ленивые шаги, сопровождаемые цоконьем собачьих коготков по полу. И, кажется, борьба с жидкостью для него важнее стоящего теперь в проходе и наблюдающего за всем этим действом парня. Хенджин абсолютно не в обиде. Хенджин смотрит на Сынмина – на самого драгоценного и родного человека в его жизни – и находит очаровательным все, что в нем есть, и все, что он делает: взлохмаченные темные волосы, подпрыгивающие с каждым резким движением, в которые Хенджин обожает зарываться пальцами; большие симпатичные очки, которые его парень носит только по утрам или поздно вечером, сползающие периодически к переносице и попровляемые привычным движением пальцев; недовольное личико, смягченное после сна и делающее Сынмина совсем плюшевым с его этими хмурыми бровями и надутыми губами – обычно, злясь, он их поджимает. А сейчас дует. Как маленький ребенок. Как самое прелестное создание в этом мире. Как тот, кого хочется зацеловать. Какой же Хван влюбленный. Сонный секунду назад, Хенджин взбодрился от внезапного прилива такой ужасной щенячьей нежности и любви, почти такой же, как и четыре года назад – восхитительной и огромной, но теперь окрепшей и обыденной, просочившейся в каждое их утро и заполнившей каждую клеточку их самих. Хенджин разнеженно улыбается и подается вперед, чтобы прижать недовольного Сынмина к себе. Он оплетает руками талию, сжимая огромную серую футболку, и без намека, но с немым, понятным, наверное, только ему самому, обожанием и трепетом, проводит кончиком носа по шее. Хенджин прекрасно знает, что Сынмин боится щекотки и так же хорошо знает, что он шикнет и дернется, сжимаясь в попытке спрятать уязвимое место. –Хенджин,–предупредительно шипит Сынмин, толкая Хвана локтем абсолютно без усилий. Будь у него не грязные руки, этому чертенку уже прилетело бы. –Что?–Хенджин почти мурчит, опуская подбородок на абсолютно не скрываемое широким воротом плечо и получает тычок влажным от молока пальцем в лоб, от чего наигранно куксится и делает вид, что пытается откусить Сынмину палец. Ким смирился с прилипшим к нему парнем – не так уж и неудобно, даже жаль, что у Сынмина нет возможности никуда сегодня не бежать. В такие моменты он понимает, насколько в действительности тоскует по ленивым выходным, долгим объятьям и в целом по времени с Хенджином. Они, будучи на последнем курсе и занимаясь дипломами, едва ли могут уделять столько внимания друг другу, сколько хотелось бы, но в этот раз никто из них не боится, что отношения дадут трещину, сейчас они поддержка и опора друг для друга. В этот раз каждый из них знает, что, пусть времени в сутках и не хватает, они все равно смогут выкроить немного друг для друга, меньше, чем им нужно, но достаточно, чтобы выслушать после тяжелого дня или вместе поваляться на диване хотя бы минут тридцать. Совсем немного времени друг для друга, чтобы ни в коем случае не забывать о родной душе рядом. И Сынмин, поддавшись романтике утра или, возможно, Хенджина, хочет даже ответить нежностью на нежность, когда Хван хрипловато хихикает ему почти на ухо, вызывая табун мурашек. –Чего задумался, Минни?–и целует родинку на плече, заставляя Сынмина опять забесноваться. –Хенджин, блин, отвали, ты колючий,–Ким выворачивается из объятий, и так легко это получается сделать только потому что Хенджин сам понял, что ему пора валить, и отскочил со смехом к столу. Хван примирительно поднял руки, но довольная улыбка выдает абсолютное отсутствие раскаяния. Сынмину стоило бы, наверное, быть строже, но хмурясь и выдавая самый недовольный (читать как "бурчащий") тон, он не может полностью скрыть просящуюся улыбку, и Хенджин, конечно, это видит. На их возню, или просто по наитию, на кухню вбежал потерявшийся где-то по пути из спальни Кками, уверенно цокая коготками. Щенок встал прямо между ними и, задрав мордочку, требовательно гавкнул. Хенджин, наблюдавший за этой картиной с нескрываемым интересом, как вообще-то и Сынмин, засмеялся первым. –Покорми ребенка,–теперь уже не скрывая улыбки выдал Сынмин, отворачиваясь к столешнице. Хенджин же уже сидел на корточках перед Кками, ведь кто он такой, чтобы не посюсюкаться с малышом, который, кстати, тоже подобное не одобряет. Какие все вокруг ужасные буки, смеется про себя Хван, и опять понимает, что у него очень плохо получается сдерживать внезапный прилив нежности и милоты, сдерживать приходится, потому что если он выкинет что-нибудь еще, точно получит от своего невыспавшегося парня. И они, если честно, абсолютно счастливы в своей странной идиллии. И счастье их общее, но очень разное: Хенджиново – искрящееся и очень заразное. У него всегда эмоции напоказ, очень много нежности и важных слов без причины, просто потому что сейчас ему показалось, что он влюбился в Сынмина еще сильнее, даже если каждый раз кажется, будто сильнее невозможно. У Хенджина всегда "ты такой молодец", "как дела с тем преподом, ну, который душный?" и "сильно болит? Давай поцелую", у Хенджина всегда вопрос что он может сделать, чтобы Минни стало лучше, и столько рвения, что Сынмин уверен: он бы достал с неба звезду, стоит только попросить. Но просит парень обычно просто о долгих объятьях, и получает такие, о каких он всегда мечтал: трепетные и ну очень теплые. А у самого Сынмина счастье тихое, почти немое, зато оберегающее и оберегаемое. У него чувства не такие буйные, но их ничуть не меньше, а вместо слов ценные прикосновения. У Сынмина в памяти предпочтения в еде, расписание и самые тяжелые его дни, привычки и все-все загоны Хвана, которые он магическим образом разгоняет, оказываясь рядом с Хенджином тогда, когда нужно, говоря ему то, что Хенджин хочет и должен услышать, чтобы стало спокойнее, безопаснее. У Сынмина забота в мелочах, спонтанные проявления привязанности и рука всегда протянута, чтобы Хенджин смог за нее ухватиться, когда будет тяжело. У одного из них где-то в сердце обклеенный звездочками и блестящими сердечками уголок, куда он бережно складывает каждое наполненное любовью слово, от которого краснеют уши и теплеет на душе; у второго же – изрисованное цветами и такими же сердечками местечко, где он хранит все прикосновения родных рук, от которых внутри трепетно и мир вокруг играет новыми красками.