На полях

      Сквозь сон Андрей слышит нестройный грохот — будто чья-то сумка вывалилась с полки над его головой.       — Дрюх… Дрю-юха-а, — доносится следом.       Князь открывает глаза и тут же понимает, что его щека, устроенная на сгиб локтя, мерзко холодеет, мокрая от слюны. Нос вечно закладывает — дует, что ли, в этом треклятом автобусе? Он брезгливо морщится и утирается рукавом. И тут по голове бьет, как если бы ее запихнули в церковный колокол да поддали — это Шура занимается полувнятным криком:       — Остн-нви!       Он, как Джек Николсон в «Сиянии», выпячивается в просвет между двух занятых Андреем сидений. Тот смотрит на это явление — впору бы заверещать и схватить тесак. Лицо Балу одутловатое, мятое, еще не опохмеленное: явно и сам только что очухался. Зачем? За окном ночь, поле какое-то — ни одного огонька.       — Иди Горшка выведи, — едва шевеля губами, продолжает Шура, — а то обоссытся, сдохнем от во… — «вони» в рот уже не помещается, он зевает.       Князь, с вечера не меньше других вливавший в себя все, что горит, поначалу не понимает: куда и кого он нанимался вести. Затем начинает шарить вокруг себя глазами: Михи нет — а вроде сидел рядом, они же так, в обнимку, и доковыляли, опираясь друг на дружку.       Ухо различает легонький стук. Автобус остановился и даже надрывно пшикнул — теперь в салоне не тарахтит, — слышен разномастный храп, а посреди и это редкое тук-тук. Андрей с трудом наклоняется, выдвигая голову из-за сиденья и видит: ползет, бля, чемпион — коленками стучит, как есть удирает.       С грохотом, разбудившим Князя, он, должно быть, свалился в пролет между кресел, а теперь, решив, что на карачках-то оно вернее, минует Шуркино спальное место. Что на черной куртке, что на волосах не видно ни одного отсвета: вроде и не Горшок это вовсе, а так, целеустремленное пятно.       — Сам иди, — огрызается Князь, разведав обстановку, — че я сразу?       Балу, уже лежащий головой на подушке-сердечке с расставленными для плюшевых объятий пятернями, не открывая глаз, улыбается: ну это ты, мол, загнул, это ты мочишь корки, чуть не поверил, что ты из нянек уволился.       — Не выдумывай, — сонно бормочет он.       — Ми-их, — шепчет Андрей, поднимаясь. Ноги ватные, в голове гудит. — Мих, — говорит он еще раз, когда, раскорячившись над чужой спиной, наклоняется и натужно тащит тело вверх, протянув руки под мышками и сцепив в замок на груди, — вставай давай.       Ремень и пуговица джинсов на ночь были расстегнуты, и теперь, в этом положении кверху копчиком, Андрей чувствует, что холодок пробегает по пояснице слишком уж низко. Лишь бы, блин, Машка не выглянула на их возню.       — Мне надо отлить, — рассудительно, по форме, бурчит Горшок и продолжает отползать с неосмысленной напористостью перелетной птахи.       — Да все уж поняли, поднимайся — давай, во, обопрись.       Князь старается говорить тише, но смысла в этом немного: из трезвых здесь только водитель и Маша, а остальных, кажется, хоть тапком по лбу — не добудишься. Миша отрывает ладони от пола и принимает вертикальное положение с такой неуверенностью, будто вообще впервые пробует прямохождение. Давно смятые и растрепавшиеся шипы волос щекочут Князю лицо, он вслепую подталкивает Горшка вперед, упираясь то грудью, то бедрами — лишь бы шел. Оба они, получается, как один организм — хотя скорее как голова и жопа лошадки в общем костюме. Ступеньки даются Михе особенно тяжело. Поднапрягшись, Андрей едва ли не на себе стаскивает его вниз, и Горшок гармошкой сминается в этой хватке, втягивает голову в плечи, становится похож на кота, поднятого в двух вытянутых руках.       — Все, давай, — просит Андрей, вроде как приноровившись ловить равновесие и покрепче удерживая друга поперек груди.       — Поле-то какое, а? — вдруг блаженно произносит Миха.       — Есенин, ссы уже, ради бога.       — Да ты глянь, — сделав пару мелких перетаптываний, Горшок выгибает гусиную шею, роняет затылок назад. — А то ведь спим — не смотрим, а тут — смотри, да? — Андрею в глаза лезут только острые от лака волосы. — Хорошо, — продолжает Миха и поворачивает голову. Дыхание пробегает по распаренной ото сна шее.       Андрей, не то чтобы жаждущий уловить тонкую поэзию ночи на обочине, все-таки высовывается из-за чужого плеча: до куда хватает глаз, поле как поле — зеленуха какая-то, в сумерках кажущаяся сине-серой, даже не цветущая. Под фарами автобуса все вообще будто черно-белое — ничего интересного. Гречиха или, может, клевер — непонятно. Где-то вдалеке зазывно верещит птица. И что нашел в этом глаз эстетствующего бродяги, совершенно неочевидно.       — Мне отлить надо, — серьезно напоминает Миха, кажется, позабыв, что он единственный, кто мешает процессу.       — Так я тебя затем и вывел.       Помычав и свалив голову обратно к груди, Горшок начинает греметь пряжкой ремня и совсем в этом деле расслабляется, давит весом.       — Дай, — раздраженно просит Андрей, скользнув одной рукой ниже: тянет хлястик в сторону, отстегивает, давит большим пальцем на молнию и, вдруг коснувшись волосков, резко бросает: — Фу блять!       Без трусов он, что ли?       — Че сразу «фу»? — обиженно гундосит Миха, как будто каждому до Князя потрогать его колкую шерстку было за милое дело.       — Женилку-то ему подержишь? — насмешливо доносится из-за спины. Шура, зараза, все-таки выперся.       — Мне с ним помочь не хотел, а сам вышел, так?       — Да тоже за делом, — говорит тот и, уставившись в темноту, закуривает. — Душно.       — Ми-их! — раздраженно зовет Андрей, локтем почуяв, что «женилка» уже в нужной, слава богу, не его, руке. — До рассвета стоять будем?       — Да я… да под этим делом не разоссышься, ну. Погодить надо.       Князь тут же меняется в лице. Вмазанный — когда успел? Зачем? Они и так пробузотерили весь вечер, прогудели. Это он, получается, тишком, сам — когда все уснули. А потом будет на футболке с Вишесом клясться, руку то есть к груди прилеплять: Дрюх, я не торчу, Дрюх, да ты что, я редко, Дрюх, да я завязал.       — Дрянь ты, Мих.       И бросить бы его в этом сраном поле — нисколько не красивом, если вне прихода, пыльном, скучном. Пускай валяется и ворон пугает.       Кажется, почувствовав это Князево намерение, Балу подшагивает ближе, чтобы подхватить. Андрей переглядывается с ним, ведет подбородком, шаркая щетиной по холодной коже Мишиной куртки, но рук не снимает: какой смысл — чем это поможет? Не он так Шура вопрет Горшка обратно в автобус, еще и скинет на соседнее с ним сиденье.       — Я ж так — чтоб сон пришел, — тем временем наивно оправдывается Миха, — я ж не так, чтоб до талого, да? Нервно, знаешь, мне тут, вот ездить так — вот города эти все, понимаешь, да? Не сплю ночью, зубы скрипят, понимаешь, да?       — Что, все четыре? — зло переспрашивает Князь. — Квартет у них?       — Ты, я вот, знаешь, ты — я, — зло продолжает Горшок.       — Пошла-пошла водичка, — с хохотком подмечает Балу, метнув короткий нескромный взгляд. — Ты б, Мих, лучше вот о чем подумал, — назидательно продолжает он, щурясь и затягиваясь, — у Князя-то терпение рано-поздно кончится, где ты другого такого д…руга найдешь? — от Андрея не укрывается, что эта пьяная морда собиралась сказать «дурака». — Я тебя ссать носить не буду — хоть замаринуйся там в этом всем. И никто не будет. Ты б об этом подумал, Мих — завязывай, пока не поздно.       — Да что вы, эт самое, спелись, бля. Я ж вам обещал — я что, разве я тут что-то — заблеванный, что ли лежу, ну?! — Горшок приподнимается на носках, стряхнув, и — чудо — сам застегивает молнию. — Я ж это…       — Идем, Мих, — требовательно произносит Князь и тут же, не без напряга, разворачивает его на сто восемьдесят — обратно к автобусу. Слушать спотыкающиеся заикания, только отдаленно напоминающие речь, больше нет настроения.       Кое-как взгромоздив этот мешок с говном (а он-то ведь по дурости еще про котов вспоминал) в пролет над ступеньками, он толкает Мишу к ближайшему к выходу креслу. Тот опрокидывается, упершись руками, затем усаживается и тут же начинает:       — А че тут-то? А дуть будет — дверь откроется, будет дуть.       — А то у нас на каждой остановке двери открываются, — отмахивается Князь и наконец подтягивает штаны — хотел ведь с того момента, как встал, но руки были заняты. — Тебе какая разница, где спать?       В ответ Миша добродушно улыбается — странно как-то улыбается, со сведенными домиками бровями, раз — и уголки разъехавшегося рта начинают ползти вниз. Нет-нет всхлипнет. Андрей пугается этого импульса, тут же пихает Миху коленом и говорит:       — Подвинься, дай к окну пролезу, — хотя делать этого совершенно не собирался.       — Ты не бубучь так, — ужимая конечности, лопочет Горшок и обхватывает его локоть непослушными руками, ластится к плечу.       Он это не от души, понуро замечает Андрей. Когда прибалдеет, к кому бы ни прилепиться. Весь становится вялый, как тряпичный, и все-то ему нравится: и блевать, и то, что проссаться не может, и непогода, и серые поля — все дураку божья роса. Ему бы, наверное, и порыдать сейчас в жилу — с чего только?       — Можт, это вообще не от того самого, можт, это от тебя — че ты сразу, — тем временем продолжает Миха.       — Что от меня?       Проссаться не можешь, думает Князь не без горечи от этой наебки, встал у тебя? После ведра водки, после хмурого?       — Не свисти, — говорит он вслух, а сам думает, как у этого чудика хватило смекалки догадаться, чем именно манипулировать. И ведь иногда получается.       — Трогай, — вполголоса просит Шура, вернувшись в салон.       Андрей укладывает щеку на слипшиеся волосы, на колючую макушку и надеется, что хоть во сне обслюнявит эту кочерыжку в отместку.