Коньки

– Научишь меня кататься? Архангельск сначала останавливается взглядом на очередной строчке в газете, но, осознав смысл услышанного, поднимает глаза с серой, как небо за окном, бумаги, на Рому. Что он только что спросил? – Пожалуйста? – Баренцев скорее спрашивает, чем просит, и сначала смотрит на Архангельск грустно-растерянными глазками, а потом отводит взгляд куда-то вбок. – Кататься на чем? На танке? – высказывает свою догадку Верфской, вопросительно приподнимая одну бровь и откладывая газету себе на колени. – Извини, я такое уже давно не практиковал. – Не на танке! – Мурманск мотает головой в разные стороны, после чего сжимает ладони в кулачки и делает пару шагов к креслу Архангельска. – На танке я умею, но по нему на минном поле ездить неудобно. А на... ну... на коньках. Ты ведь... умеешь, да? У Рафаила в момент выражение лица на привычно-недовольное меняется. Во-первых, откуда Рома этот неприметный факт о нем узнал, а во-вторых – Верфской этим уже лет сто (а то и все двести) не занимался, и не планировал больше – никакого желания ворошить прошлое фигуриста у него нет. – Кто тебе это сказал? – хмыкая, спрашивает Архангельск, и пытается от разговора абстрагироваться, снова в газету утыкаясь. – Петрозаводск... – как-то даже виновато отвечает Рома, хватаясь ладонью за локоть другой руки. – Нарьян-Мар тоже умеет кататься, а я нет, хотя она младше... – Нарьян-Мар даже на выдре кататься сможет, если захочет, – фыркает Рафаил, взгляда от газеты не отрывая, – это бесполезное занятие, лучше займись чем-нибудь другим. – отрезает он, не смотря на Рому, и дальше читать продолжает. Мурманск тихонько вздыхает и приунывает немного – глаза печально опускает, губы слегка поджимает. Ему казалось, что, научись он кататься, в кой-то веки адекватным человеческим навыком овладеет – и, может, у него даже получится с кем-нибудь нормальный разговор об этом завести. Но попытка, похоже, была обречена на провал: подолгу убеждать кого-то он не умел, а недовольный взгляд Архангельска всегда воспринимал безошибочно, улавливая в нем нотки привычного раздражения. Рафаил краем глаза замечает погрустневшего Рому и призадумывается ненадолго. Что-что, а расстраивать этого ребенка он хотел в последнюю очередь – он, все-таки, был единственным, ради кого Верфской на разного рода уступки шел, даже если эти самые уступки с его привычными действиями расходились страшно. Но ради Баренцева можно было и потерпеть – если этот мальчик улыбался ярко, то Архангельску больше ничего нужно и не было. – У тебя коньков нет. – спокойно говорит Рафаил, от статьи в газете по-прежднему не отрываясь. – Пойдем после того, как купим. Ромашка внезапно буквально сиять начинает – вот-вот в ладоши захлопает и подпрыгивать начнет, как дитё малое. А Архангельск и не против, если он улыбаться будет. *** В день, когда они договорились отправиться на каток, Мурманск от нетерпения проснулся аж в 6 утра. Вертелся в постели какое-то время, а потом тихонько стал по дому ходить, пытаясь найти, чем себя занять, пока Рафаил не проснется. Тот подсознательно (или по нечаянно упавшей на кухне крышке кастрюли – классика раннего утра) ощутил, что Рома от предвкушения места себе найти не может, поэтому тоже встал пораньше, хоть и неохотно. В целом, он бы на просьбу кого угодно его научить их коньком владеть ответил бы резким, и грубым, вероятно, отказом. Архангельск действительно катался хорошо, это правда – льда у него в течение года хватало, чтобы чему-то подобному научиться прекрасно, но факт этого он тщательно скрывал. Сейчас такое ему было не к лицу: молодым и воодушевленным на коньках он выглядел совершенно иначе, чем со своим нынешним недовольным видом и нахмуренными бровями, буквально кричащими о том, что эта жизнь его потрепала сильно. Катание было для него напоминанием о том счастливом времени, когда он был бурно развивающимся портовым городом – оттого и забросил его, чтобы о потере мечт и разбившемся вдребезги прошлом ничего в лишний раз не напоминало. Но даже это он был готов сделать, если просил Ромашка. Если воспоминания не были совсем уж болезненными, Рафаил выполнял все, чего бы хотелось Мурманску – этим светло-голубым, как ясное заполярное небо на рассвете, глазам, он не был в состоянии отказать. На улице сегодня было пасмурно: светло-серые облака стелились до самого горизонта, а из особо темных тучек неспеша опускался мелкий снег. "Главное, чтобы метель не началась," – про себя подмечает Верфской, по пути на каток без особого интереса на небо смотрящий. – "иначе лед заметет, ему будет сложнее". Снег ни его, ни Баренцева не напрягал ни в коем разе – погода эта была настолько привычной, что, скорее, какое-то легкое успокоение с собой приносила. Не хотелось бы только, чтобы Роме мешало сегодня хоть что-то: и снег, вероятно, неозвученные пожелания Архангельска учел, продолжая опускаться неспешно и не грозясь ни капельки в пургу перейти. Рафаил перевел взгляд на Ромашку, и уголки губ произвольно слегка вверх поползли. Он довольный чуть ли не скакал рядом: в одной руке специальную сумку для новых белых коньков слегка раскачивал, под нос себе какую-то мелодию напевая негромко. Архангельск даже удивился, что Мурманск попросил научить его чему-то настолько адекватному: его порой пугали наклонности Баренцева по типу "на досуге я изучаю строение новых бомб, чтобы знать, как их разминировать", но, с содроганием годы Великой Отечественной вспоминая, понимал, в принципе, чем такое рвение вызвано. Оттого и просьбе похожей, пусть и не сразу, но даже обрадовался немного – а ведь был уверен, что никогда в жизни за подобное больше не возьмется, удивительно, какие чудеса с ним Ромашка вытворял. Подходя к катку (на котором никого не было, кстати, все-таки утром в субботу подавляющее большинство людей поспать предпочитало), Верфской легкое волнение ощутил, неприятным ощущением по телу расползавшееся. Воспоминания о юности, на льду проведенной, перед глазами замаячили – он словно увидел себя двухсотлетней давности: восторженного и жизнерадостного, полного надежд и мечтаний. Которым не суждено было сбыться – от этого он терпеть не мог себя прошлого вспоминать, такого наивного и глупого. Ему тошно становилось от того, насколько светлое будущее он рисовал себе в те годы. Вероятно, от того, что на их исполнение он надеялся: иначе не приложило бы так сильно с появлением Романова, одно возникновение которого все его планы и желания перечеркнуло. Если бы не надеялся – так бы тяжело и не было. Как же он был глуп. – Сделаем ставки на то, сколько раз я упаду? – Рома прерывает поток мыслей Архангельска, поворачиваясь к нему и улыбаясь счастливо. – Раз 10, может быть? Хотя, это зависит от того, сколько мы будем кататься: если я упаду и сломаю себе что-нибудь, то и одного будет достаточно! Рафаил словно выплывает из своих мыслей, переводя взгляд с катка на Мурманск. Улыбается тепло, со всей нежностью на своего Ромашку смотря – что ж, ради него он может свои воспоминания и разбитые мечты на дальний план отодвинуть. – Давай надеяться, что мы вернемся домой непобитыми, – с усмешкой выдыхает Архангельск, выпуская легкое облачко пара. – а потом чая с калитками попьем. Баренцев довольно кивает головой, произнося радостное "угу!", и бежит шнуровать коньки, прямо на ходу доставая их из сумки. Усаживается на небольшие трибуны перед катком и быстро скидывает теплые ботинки, надевая потом коньки на теплые носочки – Рафаил заставил надеть, "замерзнешь ведь, коньки не греют". Порой Архангельск был черезчур заботливым, но Рома с этим свыкнулся, понимая, что вечно пекущийся о нем Верфской только добра ему желал (даже если очень уж хотелось без шарфа и шапки прогуляться – и без разницы, что он "сильный заполярный город", Рафаил настаивал, что ушки греть надо). Архангельск усаживается рядом и неспеша переобувается. Завязывает шнурки на черных коньках неторопясь, после чего смотрит на них с минуту, снова в свои мысли уходя. Краем глаза замечает, что у Ромы шнурки слишком длинные оказались, и тот их завязать крепко не может – бантики, которые Баренцев сделал, в любой момент развязаться могли, да и спускались чуть ли не до самого лезвия. Рафаил встает, после чего присаживается на одно колено рядом с Мурманском, принимаясь шнуровку на его коньках более крепко затягивать: сначала оборачивает шнурок вокруг его щиколотки, после чего завязывает так, чтобы он держался хорошо. – Я бы и сам смог... – обиженно фыркает Рома, дуясь на то, что Архангельск плоды его трудов нещадно развязал. После этого оценивает свой конек: ну, хоть и дуется немного, но стало действительно лучше. – Ты бы шмякнулся, не успев на лед выехать. – спокойно заключает Рафаил, завязывая ему шнурок и на другой ноге тоже, после чего меряет взглядом коньки Мурманска. Удостоверившись, что все возможные угрозы для катания Ромы он устранил, Верфской разворчаивается и идет к катку. Встает на лед, после чего отталкивается и проезжает немного вперед – уверенно, спокойно. Не разучился: он догадывался, что этот навык, научившись он однажды, останется с ним навсегда. Прокатывается по небольшому кругу, держа руки в карманах своего темно-серого пальто, и усмехается одними уголками губ, вспоминая свой последний раз на катке. Проезжается небыстро, но умело, коньками волны вырисовывая, от чего его светлые волосы немного на легком ветру развиваются. Ностальгия? Пожалуй. Рафаил разворачивается к Мурманску и застывает на мгновение, встречаясь с восторженно-восхищенным взглядом мальчика. Тот глаз не отрывал, наблюдая за таким Архангельском – расслабленным, спокойным и каким-то... возвышенным, что ли? Верфской отводит взгляд, подъезжая к краю катка, и протягивает руки в черных перчатках ладонями вверх, приглашая Рому за них взяться. – Идём. – Рафаил на Баренцева не смотрит, внезапно себя каким-то уязвимым ощущая. Но перед Ромой ему таким показаться не страшно – волнительно только самую малость. Мурманск осторожно поднимается и с радостью хватается ладошками за руки Архангельска, смотря на него восхищенно. Увидеть его таким было словно его собственной привилегией, преимуществом, никому другому не доступным, от чего внутри приятное тепло разливалось – словно в этот момент они еще ближе друг к другу становились. Они осторожно подходят ко льду, и Рома, вставая на каток, начинает ногами непроизвольно в разные стороны разъезжаться. Рафаил издает легкий смешок, наблюдая за сосредоточенным Мурманском, и крепко его за ладони держит, ощущая, как тот о них стал опираться со всей силой, пытаясь равновесие удержать. – Смотри, это не так сложно. – Архангельск улыбается тепло, останавливаясь посреди катка. – Оттолкнись одной ногой и проезжай другой вперед. Попробуй, я держу тебя. Рома кивает коротко, после чего пытается выполнить указания Рафаила: сначала сводит ноги поближе, после чего пытается одной от катка оттолкнуться. Оттолкнуться получается, а вот проехаться – нет, и он с громким "ой-ой-ой!" покачивается сильно, едва успевая второй ногой за поверхность зацепиться, разворачивается резко в сторону, и точно бы свалился, если бы его Архангельск за руки крепко не держал. – Постарайся держать равновесие, – Верфской разворачивает его к себе за ладони, тем самым Рому в устойчивое положение приводя. – не спеши, торопиться здесь ни к чему. Мурманск угукает сосредоточенно, и вниз голову опускает, смотря на свои коньки. Встав ровно, пытается оттолкнуться еще раз, устойчивое положение держит, а Рафаил его ведет аккуратно, плавно назад отъезжая. – Молодец, – Архангельск катится медленно, за каждым двидением Ромашки наблюдая внимательно. – просто выставляй ногу вперед и катись, но не забывай вторую на лед ставить. – Х-хорошо... – Баренцев даже бровки немного хмурит от сосредоточенности: всеми силами неуверенно катиться пытается, ноги напрягая. – Одну вперед, другой отталкива-а-а!.. Мурманск делает несколько шагов довольно хорошо, но потом цепляется зубчиками в передней части конька за лед и спотыкается: всем телом покачивается и летит вперед, руки из ладоней Архангельска резко выпуская. Рафаил его под подмышки подхватывает, к себе прижимая и не позволяя Ромашке на каток свалиться. – Лёд... скользкий. – бубнит Баренцев, утыкаясь носиком в шарф Архангельска. – А ты как хотел? – мягко выдыхает Рафаил, улыбаясь и трепля Мурманск одной рукой по макушке, а другой легко к себе прижимая. – Было бы глупо разбиться насмерть где-то здесь. – хихикает Рома, отстраняясь, но за локоть Архангельска придерживаясь. – Интересно, а что больнее: головой об лед на всей скорости удариться, или все-таки когда-тебя бомбой подрывают? – Давай не будем проверять. – спокойно отвечает Рафаил, к подобным вопросам от Баренцева успевший привыкнуть. – Держись крепко, не то упасть можешь. Рома хватается за руку старшего и начинает ехать уже более уверенно. Ноги, правда, переставляет часто, так что катится по чуть-чуть, но получается уже лучше. Покачивается иногда, одной рукой в воздухе размахивая, но благодаря Архангельску ехать получается гораздо лучше. Рафаил берет его за вторую руку и начинает легонько тащить на себя, довольно быстро отъезжая назад: катает Мурманск так, что ему даже усилий особо прилагать не нужно. Но он старается все равно – Верфской буквально на себе чувствует, как тот ноги напрягает, чтобы ехать прямо и не спотыкаться лишний раз. Действительно все усилия прикладывает, чтобы научиться, и смотрит на Архангельск так восхищенно-радостно, что на душе тепло становится. Рафаил посвящает Ромашку в тонкости катания еще около получаса, и, хоть тот пару раз впечатался в бортик и раза три чуть не грохнулся, благодаря Архангельску Баренцев этой участи избежал. Да и по сравнению с моментом, когда он только встал на коньки, Мурманск держался более-менее уверенно: ноги в разные стороны не разъезжались и ежесекундной угрозы упасть уже не было. Только вот Верфской все равно его отпускать не хотел – то за руку придерживал, то за плечо, то и дело малейшие угрозы упасть или покалечиться устраняя. – Я сам попробую. – Рома отпускает локоть Архангельска, отталкиваясь несильно и вперед по льду проезжая. – Ты уверен? – Рафаил смотрит на него обеспокоенно и катится вслед. – Точно думаешь, что получится? Может, мне подстраховать тебя еще немного? – Не нужно, – Мурманск улыбается, делая еще несколько скользящих движений. – лучше посмотри на меня! Верфской замедляется неуверенно, но, увидев довольную улыбку Ромы, останавливается около бортика и выполняет его просьбу. Смотрит внимательно – даже слишком, возможно, за каждым движением пытается уследить, чтобы его драгоценный Ромашка не грохнулся нигде. Но тот катится очень даже неплохо: отталкивается коньками уже посильнее, об зубчики не спотыкаясь, и, хоть руками все еще и размахивает, пытаясь равновесие удержать, но едет очень даже хорошо. Рафаил улыбается как-то особенно тепло, когда Мурманск радостно машет ему с другой стороны катка и кричит "смотри, смотри, получается!". Кто ж думал, что его бесполезный вроде бы навык позволит ему такое счастливое лицо Баренцева увидеть? Знай он раньше, что получится на злосчастном катке такие приятные воспоминания создать – сам бы Рому кататься потащил, наверное. Мурманск едет довольно быстро, и совсем смелым становится, пытаясь разогнаться. Архангельск смотрит обеспокоенно, но тот переставляет ноги уверенно, слегка корпус вниз наклоняя. Скоро и целый круг сделает – катится он очень хорошо, собой, кажется, вполне довольный. Рафаил чуть отъезжает от бортика и уже собирается катиться навстречу Роме, но замечает довольно глубокую лунку-прорезь на льду между ними. Мурманск, вероятно, оставил ее, когда шкрябнул коньком особенно сильно – в один из тех случаев, когда был на грани того, чтобы упасть. Тогда на льду протянулась длинная полоска, которую он прочертил зубчиками конька, и грохнулся бы наверняка, если бы за одежду Архангельска вовремя не ухватился. – Рома, осторожно, здесь... – Ась? – Баренцев несется ему навстречу – господи, он же останавливаться еще не умеет – и голову слегка в сторону наклоняет, не понимая, что Рафаил от него хочет. – Здесь лунка, аккурат!.. – Верфской едет ему навстречу, но договорить не успевает. Рома подъездает близко и нижними зубчиками правого конька цепляется за прорезь во льду. Левой ногой от внезапного препятствия спотыкается и вниз летит, не в состоянии ухватиться хоть за что-то – у Мурманска даже успевает мысль промелькнуть, что сейчас он свою догадку о том, чтобы на всей скорости головой об лед приложиться, сам на себе протестирует. Рафаил подъезжает настолько близко, насколько может за этот короткий промежуток, но понимает, что поймать Рому не успеет. Баренцев стремительно летит вниз, и даже не воскликает от неожиданности – успевает осознать только, что приложится сейчас основательно. Когда он падает, то понимает, что хоть и ударился, но не так сильно, как предполагал. Потом понимает, что упал на что-то довольно мягкое. Потом понимает, что это довольно мягкое – Архангельск. Потом понимает, что приземлился на него так, что головой ему примерно в район живота упал – проедься он чуть дальше, Верфской его бы поймал, вероятно, а так он только успел ему руки чуть ниже плеч положить. – Р-Рафаил, ты в порядке?! – Рома испуганно приподнимается на руках, пытаясь заглянуть тому в лицо. – О нет, ты ударился головой?.. или чем-то еще? Тебе плохо? Ты же не умрешь? То есть ты не умрешь, но тебе же очень больно? Или ты умрешь? – паникует Баренцев, приподнимая и сводя брови вместе. Архангельск усмехается легонько, слегка глаза приоткрывая и на опускающиеся с неба снежинки смотря. Он больше локтем и спиной об лед приложился, но действительно на секунду подумал, что сможет Роме рассказать, какого это – на всей скорости головой в лед впечататься. Рафаил смеется негромко, слегка сдавленно. Так забавно: с Мурманском ему и упасть не грустно, а в одиночку и лучшие элементы бы ни капли радости бы не принесли. С Баренцевым и с синяками уйти не жалко, а в одиночку он бы и от легкой царапины не захотел сюда возвращаться. С Ромашкой ему и в снежную погоду тепло, а в одиночку и в солнечную морозно было. – Не умру я, – усмехается Архангельск, продолжая на льду лежать. Одной рукой Мурманск по голове слегка треплет. – иначе кто тебя дальше учить будет? У Ромы выражение лица с обеспокоенного на облегченное меняется – он вздыхает протяжно, ощущая, будто гора с плеч падает, и сползает в сторону от Рафаила. Потом поможет ему встать, конечно. Аккуратно, чтобы не упасть снова. Будет чувствовать небольшую вину, но скажет, что кататься сильно понравилось, и попросит Архангельск сходить с ним еще раз – когда ушибы пройдут. Рафаил дома поворчит немного, что нужно было быть аккуратнее/его слушаться/не кататься так быстро, но похвалит Рому обязательно – ведь для первого раза катался он действительно хорошо. Обработает ушибы и про себя посмеется, что сам он в первый раз на катке падал гораздо больше. Потом чай поставит и заранее приготовленные калитки с картофельной начинкой подогреет – так они вдвоем свою небольшую победу в лице нового навыка Ромашки отпразднуют. И пусть синяки у Архангельска и останутся, но на душе-то будет тепло.