Чревоугодие

Затрещал порох в воздухе, точно сам Зевс снизошёл до этих обнищалых районов, да разлетелся вдоль ветхих изб, стряхивая с робеющих в них же макушек пепел. Никогда ещё прежде не гремел такой злобой Эониум, он буйствовал всеми ветрами и океанами, сносил кроны знакомых домов, свистел в ушах треском родных земель: взвыли драконы, потянувшись ввысь, зарычали вслед упорхнувшим крыльям не то люди, не животные, и в цепком оскале величавых замерла агония пыток кровью. Погасли сердца, неумолимо тянущиеся вниз, а за ними не увенчавшиеся бегством головы — только и болтались у не знающих пощады ног ведьм. И грянул гром. Они — те, что крысами увильнули из-под карающих рук, взмолились во спасение всего человеческого, содрогаясь в отчаянии и голоде, едва перевешивая верой второй, клокоча по углам свои мантры въелись пиявкой друг другу в головы о спасении, что вот-вот придёт, но дни сыпались крошкой с дрожащих потолков, стертые лбы и колени тряслись призраком своего рассудка, не унимались неделю, вторую, на третью их желудки уже выли пуще застрявших в молитве языков. В момент вспыхнул храбрец, рискнувший выкарабкаться наружу: — Хотя бы корочку хлеба найду! И они вложили в ноги к нему все свои слёзы и почести, свои надежды взвалили на него одного, и ждали, долго ждали затмившего всех их богов. Он переступил порог с полными карманами разочарований и ложных мечт, дрожащий листом, и качнувшийся колыбелью, не разжимал ладоней, прикованных к пораженному боку, свалился наземь, закряхтев в гранатовой луже, что ничего, кроме собственной смерти там не нашёл. Сокрушились своей печалью, своим бессилием, заострив языки, и толику своего сочувствия не проронили павшему к их подошвам, порабощенные лишь одной мыслью — до чего же худо их животам, они больше не спали и не говорили, не дышали и не моргали порой. И в самую неспокойную ночь, когда внутри всё клокотало и съёживалось от голода, особенно буйно вдыхал свои последние секунды корчившийся от боли, вмиг притянувший магнитом их посеревшие асфальтом физиономии, впредь смотрящие исключительно с жаждой заполненного рта слюной, с тем хищным блеском зрачков, налитыми манией набить свои животы, все до единого искушались отломить кусочек побольше, и по первому же зову безумия бросились заполучить хотя бы жалкий клочок. И в это мгновение распластавшегося по их языкам предвкушения, капающего по подбородкам коктейля из крови и собственных слюней, забылось всякое родство, всякая человечность о коей воспевали они в своих одах, и даже крики и метания их истерзанного обеда затмились негой унявшихся и вскормленных брюх. Они запихнули в себя каждую каплю, косточку, неровный и грязный шматок, безжизненные и помутневшие яблоки, благоухающие мухами кишки, добрались бы и до провонявших копотью волос… Вновь треснул последний, самый сердитый раскат, и спустилось к ним божество… — то чудо, что обязано их всех спасти — их навсегда обрекло. — Да будьте же вы нескончаемо голодны до конца своих веков, о звери, недостойные называться людьми! Прокляла каждый жадный рот, что отныне вынужден прозябать свой презренный путь вечно воющих животов…