Инструкция по завоеванию для влюбленных неудачников

      Кавех знает сотню способов, чтобы понравиться людям.       Однако Кавех не знает ни одного способа, чтобы понравиться аль-Хайтаму.       С одной стороны, зачем вообще рассыпаться в сантиментах перед такой бесчувственной личностью? В прошлый раз, когда Тигнари пожаловался на погибший цветок, этот гений мысли только пожал плечами и посоветовал повнимательнее читать руководство по уходу за растениями. А потом Кавех прикладывал лед к чужому разбитому носу, потому что Сайно не выдержал подобного комментария в сторону своего парня.       Аль-Хайтам… сложный. Обычно Кавех смотрит на мир сквозь розовые очки, но рядом с этим напыщенным индюком только и остается, что снять воображаемый аксессуар и спрятать куда-нибудь в карман, а еще лучше — выкинуть. Безэмоциональный, высокомерный, одинокий — таких эпитетов, описывающих аль-Хайтама, можно подбирать до бесконечности. Архитектор же предпочитает ограничиваться определенным набором, но не потому, что у него нет фантазии. Просто любые слова, так или иначе затрагивающие личность соседа, остаются без внимания со стороны того.       Гюго через уста Фролло, страдающего от чувств к красавице Эсмеральде и находящегося на грани отчаянного безумия, писал: «Как счастлив тот, кого распиливают надвое или четвертуют!»       Кавех согласен на все сто процентов: любить того, кто смотрит на него сквозь призму безразличия и интереса исследователя, невыносимо больно. Однако он был не настолько безумен, чтобы причинять кому-либо вред, да и вечная вина отучила его от этого пагубного занятия.       Нахида с умным видом говорит, что взаимоотношения Кавеха и аль-Хайтама, а точнее их соседство — интересное сплетение различных обстоятельств. Архитектор глубоко уважает эту прекрасную малышку, но в такие моменты мечтает о том, чтобы та помолчала; не будем упоминать, что разница в возрасте у них не такая уж и большая, всего три-четыре года. Сам аль-Хайтам обзывает это сожительство «не менее интересным исследованием», но тут уже сам Кавех чувствует, что у него чешутся руки — Сайно и Тигнари прикладывают определенные усилия, чтобы оттащить друга, пока он кого-нибудь не убил своим чемоданом.       На самом деле, Кавех влюблен. Даже не так. Еще в университете он залип на этого молчаливого первокурсника, но, увы, их взгляды на жизнь и принципы оказались совершенно разными, поэтому свои чувства пришлось затолкать куда-то вглубь, прямиком к вине за смерть отца и горе матери.       Кавеху только и остается, что уповать, чтобы аль-Хайтам не обнаружил чужой потрепанный альбом, половина листов которого представляет из себя вырезки из журналов, зарисовки зданий и какие-то комментарии, а остальная половина — многочисленные рисунки самого секретаря. Вот он спящий, на другой странице читающий, а на третьей… Кавех предпочитает молчать о наличии столь глубокой фантазии.       Нилу замечает, что аль-Хайтам не такой уж и страшный человек, как о нем говорят — Кавех с ней полностью согласен. За несколько лет совместного проживания он ни разу не видел, чтобы сосед на что-то или кого-то сердился, кроме Азара, но с ним совсем иная ситуация: такого ублюдка еще стоит поискать, благо, сейчас он строит свои грандиозные планы в тюрьме.       Кавех в этот период отсутствовал, однако это не мешает ему испытывать к произошедшему крайне неоднозначные чувства.       По крайней мере, именно с подачи Азара искусство и зодчество в Сумеру стало чем-то эфемерным — архитектору пришлось продать душу и не только, чтобы изменить общественное мнение в совершенно иную сторону. Но, возможно, Кавех в чем-то оплошал, потому что долг перед Дори каждый день напоминает ему отвратительным количеством нулей.       Кавеху хочется романтики: он ходит по свиданиям, однако каждый партнер оказывается… пустым местом по сравнению с аль-Хайтамом. С тем хотя бы можно поспорить обо всем, начиная философией и заканчивая лингвистикой — архитектор специально ради этого тратит время на эти заумные книжки. Несчастный Фердинанд де Соссюр закрепился у него в памяти на всю оставшуюся жизнь.       Так о чем речь? Ах да. Кавех знает сотню способов, чтобы понравиться людям.       Однако Кавех не знает ни одного способа, чтобы понравиться аль-Хайтаму.       «Возможно, — решает архитектор в один из прекрасных вечеров, разглядывая собственное отражение в безмятежной глади вина, — это из-за моего к нему отношения».       Он начинает вести себя совсем иначе: много улыбается, не цепляется к соседу по каждой мелочи, без пререканий и лишних ссор выполняет работу по дому, а также — о чудо, что за праздник! — вносит арендную плату за два месяца вперед. Нахида на это лишь качает головой, Тигнари с Сайно обеспокоенно переглядываются, Нилу расплывается в улыбке, а Странник — что за чудное имя, честное слово, — заливается громким хохотом.       — Ты, Кавех, этим ничего не добьешься, — говорит он с усмешкой, потягивая сок из фиалковых дыней — Нахида, чертовка этакая, запретила покупать тому алкоголь.       — А вдруг получится? — с надеждой переспрашивает Кавех, откидываясь на спинку стула.       — Хочешь поспорить? — уточняет юноша.       — А давай!       Они спорят, но Кавех почти сразу же проигрывает: проходит несколько дней такого хорошего поведения по отношению к аль-Хайтаму, пока тот в своей излюбленной манере не бросает что-то язвительное. Кажется, это была очередная колкость по поводу чужого «поведения маленького котенка, что разбил вазу, а теперь всеми силами пытается скрыть случившееся».       Что там архитектор сказал в ответ, не выдержав обилия насмешки в чужом голосе? Ах да, послал к черту и попытался ударить тубусом, который планировал завтра отнести на встречу с заказчиком.       На следующие посиделки Кавех заявляется с длинной тирадой по поводу чужого безразличия, идиотизма и твердолобия — Странник на нее лишь довольно хмыкает и показательно сюрпает проспоренный алкоголь через трубочку; все-таки умудрился добиться своего, маленький плут в смешной шляпе.       — У тебя все получится, просто будь собой, — с улыбкой советует ему Нахида.       — Уже пробовал, но мой характер для него — точно не весомый повод, чтобы влюбиться, а я ведь такой хороший, — бурчит архитектор, дуя губы.       «И просто хочу своего законного счастья, — мысленно добавляет он, тяжело вздыхая. — Разве я не заслуживаю хоть какой-то любви от этого грубого бесчувственного чурбана?..»       Кавех уже очередной, черт возьми, раз меняет стратегию: теперь он придирается по каждой мелочи, пытается вывести соседа на лишние эмоции. В общем, ведет себя как обычно, только намного хуже, словно школьник, пытающийся таким образом показать девочке с косичкой, что он, вроде бы, влюблен в нее. Только вместо школьника бедный архитектор по имени Кавех, а вместо девочки с косичкой — молчаливый лингвист аль-Хайтам, у которого волосы еле-еле до плеч доходят.       Эта манера поведения ему тоже не помогает: аль-Хайтам либо игнорирует, либо срывается на ответные придирки. Кавех ходит из угла в угол в собственной комнате, портит идеально уложенную прическу, кусает губы до крови и думает лишь об этом. «Как я могу ему понравиться? Что сделать, чтобы привлечь его внимание?»       Кавех знает историю знакомства Тигнари и Сайно и, если честно, всеми фибрами души завидует им. Даже Странник, этот грубый и драчливый ребенок нашел себе пару в лице поэта-музыканта-самурая-флориста в одном лице, что живет напротив того бара, где компания любит допоздна засиживаться. Кавех не знает, что делает не так, но вышеперечисленное крайне его удручает.       В какой-то момент он решается на весьма отчаянный поступок: проследить за лингвистом от дома до работы и установить его круг общения. Кавех понимает, что становится похожим на сталкера; Сайно отвратительно шутит, что ему стоит бросить архитектурное дело и пойти по заброшкам — Тигнари закатывает глаза и говорит, мол, не надо перебарщивать.       Аль-Хайтам разгадывает чужие намерения слишком быстро — Кавех понимает это через несколько «случайных» закрытий его персоны в стенах квартиры без возможности выйти. А потом сосед в лицо говорит, что если увидит слежку за собой, то выгонит из дома в тот же вечер, потому что «нарушение право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну…» — дальше архитектор не слушает.       Но затею он все же оставляет, точнее откладывает в дальний ящик до лучших времен.       Кавех просто хочет любить и быть любимым, но у него почему-то не выходит.       Он бы обратился к матери за советом, ведь его круг общения уже давно устал от любовной драмы, однако Фаранак только недавно оправилась от смерти мужа, поэтому не хотелось затрагивать былые раны. У самого Кавеха, например, не получилось пережить потерю отца — теперь он стабильно раз в неделю посещает надлежащего специалиста, пусть и с подачи аль-Хайтама, ведь остальные про это мероприятие не знают.       Кавех честно хочет знать: что он делает не так? как стоит поступить, чтобы на него наконец-то обратили внимание? что сам аль-Хайтам испытывает к нему: ненависть, равнодушие или что-то положительное? Но, к сожалению, вытянуть нужную информацию из того не представляет даже под вином.       — Попробуй попасть под машину, вдруг получится вывести его на нужные эмоции, — однажды советует Странник.       — Я похож на идиота, чтобы осознанно лезть под машину? Серьезно? — возмущается Кавех.       — В точку, — не отрицает парень, заставляя архитектора вспыхнуть всеми оттенками алого.       Кавех даже не задумывается о том, чтобы принести себе хоть какой-то вред, ведь о произошедшем — рано или поздно — обязательно узнает матушка и близкие друзья, а заставлять их волноваться… было бы кощунством со стороны архитектора. Он не хочет, чтобы дорогие сердцу люди страдали из-за него. Кто вообще в здравом уме решится на такое?       Однако все его окружение до сих пор припоминает событие двухлетней давности, когда Кавех несколько дней лежал с сильнейшей лихорадкой из-за запущенной по собственной глупости простуды. Кажется, в тот период кто-то действительно ухаживал за ним: менял холодные компрессы, в минуты спокойствия кормил лекарствами и какой-то едой наподобие супов, проветривал комнату и многое другое. Однако никто так и не сознался в данном акте милосердия, поэтому архитектор решил, что все произошедшее — плод его больного разума и желания быть хоть кому-то нужным.       А еще Кавех всеми силами старается игнорировать факт чужой заботы о себе, оправдывая неизвестно как пополняющиеся запасы материалов для черчения будущих проектов и кофе для бессонных ночей тем фактом, что подобным образом аль-Хайтам старается поскорее избавиться от вынужденного соседа. Тигнари уже не пытается переубедить друга в обратном, потому благоразумно молчит и лишь изредка вздыхает, когда чужие рассуждения начинают напоминать бред сумасшедшего.       Кавех даже не задумывается о том, чтобы принести себе хоть какой-то вред — это чистая правда, верно, — но никто не мешает ему доставать ближайшее окружение сомнительного вопросами. Поэтому аль-Хайтам на несколько дней становится жертвой чужих размышлений:       — Как думаешь, кому позвонят, если я окажусь в больнице: тебе и маме? Вы оба являетесь моими доверенными лицами.       — Вот ежегодно в результате дорожно-транспортных происшествий погибает чуть больше миллиона людей. Есть ли шанс, что я смогу войти в первые двести тысяч?       — Можно ли завещать свои вещи незнакомым людям, которые не являются твоей семьей? — и многое другое.       Стоит отдать должное, аль-Хайтам держится вполне себе уверенно, отвечая на многочисленные вопросы или попросту игнорируя их, но его хватает буквально на неделю. Под конец подобного эксперимента он прямо интересуется у Кавеха о том, что нужно ли ему сообщить о подобных суицидальных мыслях специалисту или таким образом архитектор снова пытается привлечь его внимание — тому остается только признать свое поражение.       Кавех зачитывается женскими журналами и необходимой литературой, чтобы привлечь чужое внимание — вышеперечисленное чтиво он тщательно прячет от чужих глаз. В принципе, аль-Хайтам и сам не стремится прикоснуться к тайнам личной жизни своего соседа — в отличие от самого Кавеха, если опираться на его былые попытки. Если лингвисту что-то нужно, то он ограничивается стуком в дверь, достаточно громким окриком или, в самых редких случаях, телефонным звонком или сообщением.       В какой-то момент архитектор находит себя перед телевизором, смотрящим слезливые мелодрамы, где главные герои то сходятся, то расходятся, то что-то еще — фантазии у авторов подобных «киношедевров» хватит на несколько поколений вперед, пока человечество будет наслаждаться данным зрелищем по кабельному.       «Надо что-то с этим делать», — решает Кавех в тот момент, но… ничего не меняет, только перестает смотреть противные мелодрамы и всячески сторонится большую часть современных любовных романов, о которой все тот же аль-Хайтам отзывается весьма пренебрежительно.       Он продолжает убиваться из-за неразделенной влюбленности, словно шекспировский герой, но боится сделать заветный шаг вперед. Странник в какой-то момент бросает, что Кавех — надоедливая муха, кружащая над креманкой с вареньем, но все не решающаяся сесть на нее. Подобное сравнение несколько ранит, но архитектор понимает, что в нем есть определенный смысл.       Эта немая сцена продолжается около полугода, пока Кавех не подслушивает диалог Тигнари — угадайте, с кем, дамы и господа! — с аль-Хайтамом. Это очередная их посиделка вчетвером за партией в «Священный призыв семерых», однако Кавех, добирающийся до их любимого антикафе с другого конца Сумеру, прибывает позже положенного и становится свидетелем чужого разговора.       — И когда ты планируешь ему признаться? — устало вздыхает Тигнари.       — Ты о чем? Я думал, что он уже давно понял, что я испытываю к нему чувства, далеко отличающиеся от дружеских или приятельских, — Кавех не видит своего соседа из-за перегородки, но уверен на тысячу процентов, что в этот момент аль-Хайтам делает свое любимое выражение лица человека, к которому снизошли все только существующие на свете боги и раскрыли ключевые тайны мироздания.       — Он думает совершенно иначе, если ты этого не заметил, — вздыхает биолог, отодвигая стул, судя по характерному скрипу металлических ножек. — Он считает, что он для тебя — объект исследования.       — Обычно объектам исследования не дают столько, сколько я дал и даю Кавеху за все время нашего сожительства, — подмечает аль-Хайтам.       — Вот и скажи ему об этом.       — Что именно ему сказать? «Уважаемый Кавех, я более десяти лет испытываю к тебе то, что можно назвать «влюбленностью», и я также знаю, что ты чувствуешь ко мне что-то схожее»?       — Именно! Он ждет этого, аль-Хайтам, ты же знаешь Кавеха! — Тигнари с иронией аплодирует, но тоном его голоса можно замораживать горные вершины. — Хотя, наверное, лучше упустить последнюю часть, чтобы вы снова не поругались.       Этот разговор становится для Кавеха самым большим открытием уходящего года, ледяным душем в жаркий летний день. Он уже подумывает о том, чтобы позорно сбежать из антикафе, а после оправдаться плохим самочувствием после встречи с заказчиком. Лучшее решение по выходу из сложившейся ситуации, не правда ли?       Но вместе с этим архитектор осознает последствия этого поступка: длительное затишье, саморазрушительные мысли и постоянные переживания на тему услышанного, пока правда окончательно не всплывет наружу. Специалист говорил, что подобное поведение — ответная реакция на возникший стресс, справляться с которым Кавех пока что не научился. А еще врач советовал бороться с подобными решениями, иначе могут пострадать не столько близкие ему люди, сколько он сам. Наверное, поэтому Кавех замирает за перегородкой, не решаясь двинуться в сторону выхода.       А когда все-таки разворачиваться, чтобы уйти, то судьба решает все за архитектора, даже не дав ему задуматься над правильным выбором.       Иными словами, — Кавех натыкается на вернувшегося с перекура Сайно, а потому отвертеться от посиделок ему, к сожалению или, наоборот, к счастью, не удается.       — Ты чего здесь стоишь? — вполголоса интересуется тот, пряча зажигалку в карман толстовки и выглядывая из-за плеча друга. — Там разговаривают Тигнари и аль-Хайтам? Неожиданно.       — Вот именно, что разговаривают… редкое зрелище, — выдает из себя Кавех.       — Наверняка тебя обсуждают, — предельно честно продолжает Сайно. — Вы с аль-Хайтамом бегаете вокруг одного стула вокруг да около вместо того, чтобы найти второй такой же. Вам бы поговорить, честное слово.       Кавех тяжело вздыхает — все это время он талантливо строил из себя дурака, потому что, ну, кто влюбится в такого проблемного человека? Но, видимо, его игра зашла настолько далеко, что это стало какой-то избитой шуткой, от которой не могут отказаться из-за былой привязанности.       — Считаешь, что нам нужно поговорить? — язык отказываться ворочаться в пересохшем рту, но Кавех находит в себе силы поинтересоваться.       — Можете прямо сейчас, чтобы мы нормально поиграли, — хмыкает Сайно, а после выходит из-за перегородки с совершенно спокойным выражением лица. — Эй, Хайтам, там тебя Кавех зовет, о чем-то поговорить хотел. Мы с Тигнари вас в комнате подождем, пока вы не закончите со своими любовными тяжбами.       Необъяснимый комок возникает посреди горла, но Кавех проглатывает с завидным усердием: прямо сейчас Сайно сжег все возможные мосты, без которых архитектор не сможет перебраться на другую — более безопасную и простую — сторону. А потом он задумывается над простым и, возможно, даже чуточку банальным: «Рано или поздно все равно придется поговорить об этом, так почему не уменьшить время казни?», поэтому лишь глубоко вздыхает и нервно улыбается появившемуся в его поле зрения аль-Хайтаму.       Тот выглядит не особо удивленным, но все же что-то проскальзывает в его глазах и движениях рук, когда тот приспускает наушники. И это становится последней каплей, потому что аль-Хайтам так делает исключительно в присутствии Кавеха, поэтому с языка последнего срывается:       — «Это» взаимно, — Кавех прикусывает язык, а потом, видимо, решив, что терять нечего, продолжает. — Но ты мог раньше об «этом» сказать, бесчувственный ты чурбан!       — Если «это» взаимно, то почему ты первым об «этом» не сказал? Ты же старше, разве нет? — с едва заметной ухмылкой парирует аль-Хайтам, используя те же слова, что и сам архитектор.       — Ты!..       — И наличие «этого» не отменяет твоего долга по арендной плате за последние два месяца, — продолжает лингвист.       — Ты!..       — Уже повторяешься, уважаемый старший. Язык отсох или что? Позвать Тигнари или вызвать врача? — аль-Хайтам приближается к чужому лицу, заговорщически щуря глаза.       Кавех не выдерживает и громко рявкает, пугая мирно сидевшую в общей зоне компанию подростков:       — Аль-Хайтам! Прекрати этот балаган, ну честное слово!       — Я просто показываю тебе, Кавех, что наличие «этого» не поменяет моего к тебе отношения, — пожимает плечами тот. — Поэтому ты можешь не волноваться, что я начну вести себя как-то иначе только из-за факта наличия «этого».       — Я и не думал, что ты начнешь вести себя как-то иначе и пригласишь меня на свидание в самое романтическое место нашего города, — Кавех смеется, представляя абсурдную картину: он, аль-Хайтам и витающая вокруг них аура безумно влюбленных людей.       Аль-Хайтам, правда, удивляет его еще сильнее:       — Я как-то составлял список мест, где мы могли бы провести наше первое свидание, — он щелкает пальцами, словно что-то вспоминая, наверное, тот самый список. — Как тебе музей мировой архитектуры? Я читал, что у них недавно открылась новая выставка, посвященная архитектуре Фонтейна, а ты много раз упоминал, что хотел бы побывать там.       — Откуда ты столько всего помнишь? У тебя есть специальный блокнот, куда ты записываешь все мои слова и проколы? — однако над чужим предложением Кавех задумывается: прикоснуться в архитектуре любимого города в компании человека, которого он, вроде бы как, любит — вещь хорошая.       — Мне не нужен блокнот, чтобы запомнить твои предпочтения, — аль-Хайтам пожимает плечами, выглядя при этом предельно честным и, судя по едва покрасневшим ушам, несколько смущенным.       Улыбка сама приходит на лицо Кавеха, когда он видит нетипичное для лингвиста проявление чувств, — а говорил, что его отношение к архитектору никак не поменяется. А потом он кое-что вспоминает.       — Подожди! А как же «это»? — он хмурится, нервно оттягивая нижнюю губу пальцем и ловя странный взгляд.       — До четкого определения «этого» нам еще предстоит дойти, — вздыхает аль-Хайтам. — Пока меня устроит свидание в музее, но тут вопрос к тебе: устраивает ли тебя подобное?       Кавех искренне задумывается над вопросом: с одной стороны, он четко знает, что влюблен в аль-Хайтама вот уже как несколько лет, а с другой… тяжеловато признаться в этом своему объекту воздыхания лично, не расставшись с подозрениями в чужом равнодушии? «Наверное, стоит подождать, — мелькает разумная мысль в голове. — Вдруг свидание окажется настолько отвратительным, что я мигом пересмотрю свое отношение к Хайтаму».       — Устраивает, — все же решает Кавех, позволяя себе нерешительную улыбку и ловя ответную — слабую, но все же яркую и драгоценную.