Питерский мост

Питер. Холодное, промозглое, дождливое утро. Высокий брюнет идёт по проспекту. Недлинные, фиолетово-чёрные волосы растрепались, белая шапка-ушанка съехала, тёмно-коричневое, почти чёрное пальто развевалось от этого полубега. Всё-таки, думал Фёдор, хорошо, что у него есть это пальто. И похуй на то, что оно передано ему по наследству и отвоёвано мёртвой прапрапрабабушкой в ожесточенной борьбе с немцами за независимость Кавказа. Смешно? А должно быть. Но уж точно не Феде смешно. Кому пришло буквально час назад сообщение с просьбой прийти на мост? Ему. "При Сталине самоубийств не было". А при Горбачёве появились резко. Но любовь, то чистое и светлое чувство замарали. Все. Всё это треклятое общество. Все говорят, что "нужен один человек на всю жизнь", а как его найти? А никак. С закрытыми глазами и идя по обрыву. Только если так. А если твой любимый парень тянется к смерти? Если ему нужна помощь, но эта фраза "не выноси сор из избы" добила его? Если он хочет обрести спокойствие? Если он хочет просто любить и не скрываться ни от кого? Если ему хочется свободно говорить? Если ему хочется свободно послать кого-то нахуй, без цензуры и подбирания выражений? Не скрываться. Ни от кого. Ни от их родителей, ни от бывшей, которую тоже приходилось скрывать, ни от гонений на иностранное имя и фамилию. Но вокруг всё, как в стихах Бориса Рыжего: "Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать". Судна ходят по Неве, а Достоевский переходит на бег. Лишь бы успеть хотя бы сказать, что он его любит и приникнуть к устам, даря поцелуй, полный любви и ласки. Но вот и мост. Печально знаменитый мост самоубийц. Там уже видна мужская фигурка с деланно-печальным видом облокотившаяся на перила. Волнистые каштановые волосы осели из-за количества впитанной в них воды. Плащ развевался ветром, гуляющим то тут, то там и замораживающим всех. Фёдор успевает. Он подходит к парню и мягко обвивает его талию сзади. — Федя? — Кто же ещё придёт сюда? — Откуда я знаю. Осаму деланно возмущается и обнимая возлюбленного, резко теряет все эмоции. Он крепко стискивает брюнета в своих объятиях, говоря, что устал. Шатен хочет спокойно целоваться и не боятся, что их заметят. — Федя… Мне очень тяжело. — Ну а что? Тут… — Ну что тут?! — Жить тяжело и неуютно. — Зато уютно умирать. Дазай уже было шагнул назад. Назад. В ту самую дырку в этой проволоке. Но сильные руки крепче прижали к себе и они вместе упали с моста. Осаму начал пытаться оторваться от Достоевского, позволить ему выжить, ведь брюнет заслуживает жить, но шатена лишь крепче прижимали к себе. И тонкие бледные губы шептали такому неправильному ему: — Я люблю тебя, Осаму. — И я тебя, Федя… Спасибо тебе. Дазай первый целует Фёдора. Его губы слишком тёплые, чересчур тёплые в противовес его. Искусанные, но такие родные губы мягко целовали его, его пухлые, но такие холодные губы. И именно в поцелуе они упали в Неву. И именно там Осаму потерял сознание только от сильного удара. И именно оттуда пытался выплыть Фёдор, чтобы подарить их любви жизнь. Их максимально чистой любви. И у него получается. У него получается вытащить шатена. Он осторожно перекладывает его на мостовую, а после вылазит сам. А потом ещё и вылавливает палкой шапку-ушанку. Уж слишком она была ему дорога, чтобы терять. Спустя несколько дней, утром, Дазай открывает глаза. Он видит спящего сидя Достоевского, раскрытую книгу, упаковки из-под лекарств, пустую тарелку и стакан с водой. Вау… И что было? Осаму осторожно садится и обнимает Достоевского так крепко, как только может. Лишь бы понять, что он живой. И видит, как брюнет жмурится и открывает после глаза. — Осаму? Как ты себя чувствуешь? — Нормально, честно, мне уже легче. — Слава богу. Ты несколько дней лежал с высокой температурой и бредил, говоря о том, что любишь меня и хочешь выйти за меня, — на этих словах Дазай густо покраснел, — И очень много кашлял. Я так рад, что ты оклемался. — Ты волновался за меня? — Очень. И это было правдой. Фёдор сидел рядом с ним, меняя то древнее полотенце на лбу, кормя и давая лекарства с ложечки. Если это не любовь и не забота, то тогда что? — Федь. — М? Я слушаю. — Я люблю тебя — И я тебя Взгляд ало-сиреневых глаз смягчается и Достоевский обнимает возлюбленного взаимно. Уж очень сильно он любит Дазая. И уже после развала союза, после образования России, после всего того пиздеца они сидели вместе в обнимку и смотрели какой-то фильм, основанный на произведении Лавкрафта. Дазай спокойно лежал поверх Феди и, не смотря на то, что Россия в целом была довольно гомофобной страной, один Питер, по крайней мере, видно было, был более менее толерантным, японец спокойно встречался в парнем. Они обручились в Германии (не глядя на стереотипы) и были очень даже, даже вполне себе счастливы. Губы брюнета мягко касаются лба шатена и после смягчаются в улыбке: — Осаму, я люблю тебя. — И я тебя, крыска). — Ну я же просил меня так не называть, котёнок. За этим следует лишь смех, который разделяет брюнет.