Уют рыжей таверны

Когда очередной мироходец вызволен из плена кошмаров, когда донесён до лавки и распродан весь товар, когда те, кого он называет друзьями, расходятся по делам, ноги сами ведут его в одно место, где ему всегда рады и где всегда ждут. Тёплая маленькая таверна, зачастую теперь полная посетителей с тех пор, как он принёс её владельцу букет чудесных утерянных цветов, по которым так истосковалось старое лисье сердце. Там ему всегда теперь оставлен стул прямо у барной стойки, и всегда встречают улыбкой, протягивая ежедневную бесплатную бутылку тёмно-коричневого стекла. Наведываться в "Пузатого лиса" было приятно. Действительно приятно. Ощущение быть желанным гостём пьянило Лололошку сильнее любого пива из одуванчиков, которого он так и не попробовал, каждый раз отдавая напиток из легенд прямо в руки сенсею, с широкой улыбкой встречая новую его мудрость. Он всё равно не считал алкоголь своим другом. В остальное свободное время он навещал Эрессию, спокойную и свободную с её широким синим небом, бесконечными зелёными полями и горяшим высоко солнцем. Только тогда, когда там не было никого из команды. Там он полол свои грядки, собирал урожай, исследовал богатую на леса землю в поисках древних строений и прочих интересных вещей, замечательно проводил время с Седриком, но всё это не длилось достаточно долго. Безумие настойчиво впивалось в него длинными когтями, морочило, преследовало его мрачными тенями, чьи тянущиеся к горлу руки слишком быстро умели сжимать и душить, чьи неслышные шаги заставляли его озираться и нервно стискивать рукоятку меча только за тем, чтобы всё равно застать его врасплох. Галлюцинации набухали в его воспалявшемся сознании с удивительной скоростью, не давая вздохнуть спокойно. Здесь Лололошка не мог оставаться. Зато мог в таверне. Иногда до самого вечера, хотя такое понятие в Междумирье было крайне пространно, сидел, то выслушивая от Лиса истории о лихом его прошлом, о буйной молодости и её приключениях, то обсуждая последние сплетни. Рядом была и Матильда, вся в помощи отцу, вместе они справлялись с любым наплывом клиентов отлаженным дуэтом, и одно удовольствие было наблюдать за их перебрасыванием фразами и подколками, жонглированием делами, чувствуя себя частью этого чего-то прекрасного. Семейного. Хотя Лололошка и не имел права так об этом думать. Он не принадлежал лисьей семье, был не более, чем случайным прохожим, налюдателем, но когда Лис фамильярно трепал ему волосы, когда Матильда уводила на несерьёзное забавное свидание, когда они спрашивали, всё ли с ним порядке, как он себя чувствует, почему так бледен и не хочет ли поужинать у них бесплатно, было так легко позабыть о границах, протягиваясь всей душой к их нежному теплу, согреваясь так, как не могли согреть его ни неловкие объятия Ашры, ни отцовкие порывы Эо, ни шутки Сан-Франа (называть его просто Франом у него не поворачивался язык). О всех них он предпочитал не думать. Они его избегали, кажется, и он сам не искал их внимания. Так было с того дня, как они втроём вышли из портала, лицом к лицу столнувшись с главами гильдий, волками на них смотревших, готовые наброситься и тот час же устроить красочную казнь, с того дня, как он сплёвывал выбитый зуб вместе с кровью, пока между ним и разъярённым Сан-Франом стоял, разнимая, Эо, такой же холодно-ранодушный к его боли и страху, как могла бы быть стена каменная пещеры, служившая ему убежищем. Хотя он предпочитал равнодушие Эо его отцовским чувствам, направленным не на него, нет, на образ его несчастного заключённого сына, который он из раза в раз находил в Лололошке. Так грустно и больно быть только воплощением чужого миража, воспоминанием о ком-то. Трафаретом с наложенной сверху фотографией совсем другого человека, о котором он ничего не знал. Дискомфорт. Он не был тем человеком, не был его сыном, но Эо обращался с ним так, будто был, и это действовало на напряжённые нервы не хуже разъедавших подозрений и непроходившего предчувствия чего-то ужасного. Среди его команды действительно был предатель? Кто-то намеренно ломал его разум в Эрессии? И этот кто-то должен был быть с ним близок, должен был быть тем, кого он встретил первым, и единственный, кому это было по-настоящему выгодно, тот, который контактировал с ним во время начала схождения с ума, когда другие не стояли рядом, это... Лололошка мотает головой. С каждым днём приезд Фарагонды всё ближе. С каждым днём всё более жутко. И он должен стойко это перетерпеть. Вытаскивать пленников, не падая с ног, по двое, а то и по трое за вылазку, ведь время поджимает, а Лололошка сам подписал их на участь становления дасками, если не успеют, если не справятся, поэтому выход только один - справиться. Несмотря ни на что справиться. Он ведь лидер, и о, какое это громкое слово - лидер. Такое далёкое от того потерянного наивного мальчишки, едва оправившегося от отравленного паразитом страшного сна, едва закончившего в минуты терять рассудок, на которого смотрели с такой отчаянной надеждой зелёные глаза, так крепко, молитвенно сжимали его плечи, угрожая и на колени встать перед ним, но Лололошка знал, что не мог отказаться. Знал ещё до того, как Эо открыл рот, знал ещё в самом начале, что не обладал таким правом. А сейчас жалеть не о чем. Остаётся лишь повторять одно и то же. У него за спиной спасённый за спасённым, и не один из них не тот самый, ради кого была задумана вся миссия. Лололошка не знает, что ещё может сделать. Сан-Фран после своей просьбы сломать черфефон упорно о том молчит, весь как на иголках, мрачно всматривающийся в Эо, когда тот отвернётся. Он говорил только об обычных вещах, ничего так и не раскрывая. Лололошка не наставивал. Свой черфефон он всё-таки сломал. А сейчас сидел на перекладине деревянного забора, свесив вниз ноги и ими немного болтая из стороны в сторону, со слабой улыбкой, едва державшейся на бледных губах. Лёгкий ветер Междумирья трепал его волосы почти что ласково, заставляя подставлять лицо на встречу воздуху. Вверху чернота, а внизу растущие одуванчики. Садоводство стало ещё одной темой, на которой Лололошка и Лис смогли сойтись. В то время, как Лис обожал свои летние цветы, Лололошка наслаждался выведением эссенций и порой ещё чего-нибудь магического, и это связало их ещё больше, чем уже успела командная работа и даже празднование в честь открывшейся тайны истинной личности владельца Абраксаса, кем действительно (и не очень-то неожиданно, по крайней мере для него) оказался Павел. О своих рассадах можно было болтать долго под хихиканье довольной Матильды, обсуждать, делиться знаниями, внутренне поражааясь, как можно было придти к вот такому от их неудачного стыдного начала с неоплаченной комнатой. Лис был поражён тогда до глубины души, а после причитал, вот, мол, сначала этот двери ему ломал, а потом и бизнес вздумал - ну само собой разумеется, кто мог это быть ещё? То было весёлым приключением, на самом деле. Лололошке хотелось быть весёлым и сейчас. Но голову никак не покидали пульсирующие мигренью на подкорке воспоминания. Они жглись, если прикоснуться к ним, и всё равно зудели, если не трогать. Как проникшие внутрь опасные белёсые черви, присосались и не хотели отпускать, завлекая всё дальше в омут, в пропасть, откуда он ничего не мог выудить, хотя пытался отчаянно, со слезами, с криками. Но руки не доставали до уплывающих беспощадно силуэтов. До ушей не достигали звуки родных не слышанных раньше имён. Чьи-то голоса плясали вокруг него хороводы, но ни один он не мог не узнать, не выделить из общей какофонии. Перед глазами слишком ясно представали картины неведомого города, после сцена, и после тот маленький левитирующий робот. Экран, отображающий улыбающееся цифровое лицо, говорящее так, как он знал, что оно должно. Так, как он помнил. Как и её имя. Оно горчило на кончике языка. Он знал её, знал, как и Альт-Сити, как и поэтессу на высокой сцене, как и Даливарику с Арниром - названия отозвались в его сердце, но зов не достал до запертой памяти. Он был там, но не он сам, каким он был сейчас. И когда не эти видения истязали его, так отрывки о рыдающей девушке, сгорбившейся за столом у стены, к её красным щекам липнут рыжие локоны, её взгляд водянистый, полон страдания, и она ничего не может из себя выдавить кроме всхлипов и воя, разрывающего его в клочья, в мелкие, жалкие, пока он дрожит, ударенный новой вестью - отец этой несчастной умер. Лис мёртв. Что-то в нём тоже мертво. Кошмар не даёт ему вывернуться из его лап. Это нереально, потому что хозяин таверны выходит из двери, напевая под нос, и останавливается, увидев его. Абсолютно точно и вне сомнений живой. Он улыбается, и эта улыбка тоже такая живая. Лололошка надеется, что веселья Лиса сегодня хватит на них двоих. - Лололошка! Всегда рад видеть моего любимого контрабандиста, - приветствует, и нечто хитрое всегда присутствует в интонации. Лололошка любит это. Но потом Лис щурится, и улыбка несколько меркнет, сменяясь настроженно-задумчивым выражением. Обеспокоенным. Он качает головой, а Лололошка растягивает собственную улыбку шире, как бы тот не приметил ничего. Но он не умеет это прятать. На нём усталость написана отчётливо, ярко, даже через тёмные стёкла очков просвечивает. Лис молчит какое-то время, изучая его взглядом. Потом подходит. Кладёт свою большую руку ему на плечо, из-за чего Лололошка вздрагивает, ошеломлённый. Её вес на нём такой тёплый. Утешающий. - Я ведь вижу, непростые у тебя деньки сейчас, да? Не могу я знать, конечно, через что ты проходишь, но Лололошка... Ты, если что, всегда можешь высказаться. Понимаешь? Может у старика Лиса найдётся и парочка советов, что с этим делать, а если нет, то хотя бы легче станет. Ты же про себя почти и словом не обмолвишься, а это ненормально, так тебе скажу. О себе нужно заботиться. Может быть тяжело открыться, но мы ведь столько уже пережили, можно сказать! Как команда. И ты о нас с Матильдочкой столько знаешь, столько времени вместе провдим, что почти и как родные уже, не думаешь? Так что давай, можешь жаловаться о чём угодно. Могу с тобой кого-угодно грязью полить, ты уж удивляться не будешь, насколько у меня на такое язык изобретателен, ну- ох! Вжимаясь в чужое тело, едва не совсем падая с забора, Лололошка плачет.