Aimer

Меч без промедления входит во вздрогнувшее тело, чей крик моментально разнесся по помещению, и с характерным звуком прокручивается внутри, разрезая кожу, мышцы, вены, все. Ещё несколько минут назад чистые одежды покрываются бордовой кровью, словно акварель растекается по белому холсту. Гнусный чиновник бьётся в конвульсиях и наивно полагает, что если он попытается схватиться за лезвие ладонью и потянуть вверх, то жизнь дарует ему спасение, и он вновь сможет насладиться легким дуновением ветра с реки и теплотой весеннего солнца. Как глупо. Ладонь грубо впивается в острое лезвие, что сразу же режет морщинистую кожу, оставляя на ней новую кровавую полосу — линию смерти, что проходит в аккурат по линии жизни, разрезая её надвое. Старик хрипит, кашляет кровью и что-то пытается сказать. Скорее всего, очередные угрозы и обещания, что человеку, возвышающимся над ним в темной маске, придётся заплатить высокую цену за свою необдуманную, совершенную под руководством эмоций, выходку. Вот только глупец не понимает, что ему бы прощения стоило просить, молить о пощаде и заливаться слезами, говоря, как ему жаль за содеянное. Хотя, его бы все равно ждал один исход, потому что такого не прощают. Как посмел этот ничтожный человек, — нет, существо, — лишь допустить мысль о том, что ему простят его вольность и отпустят? Как он мог подумать, что о его выходках и падших желаниях никто не узнает? Как глупо. Ведь узнал, и не просто кто-то. — Я и понятия не имел, что за кличку при рождении дали такому ничтожеству, как ты, — говорят уже почти бездыханному телу, что дышит прерывисто и часто, выталкивая из своего тела больше крови и пачкая ею деревянный пол в небольшой пивной хижине. — Но теперь она будет украшать список погибших, Кан Шивон. Позволь, я покажу, почему, — он выпрямляется, отпуская рукоять, заставляя меч стоять в чужом теле ровно, и снимает тканевую маску, являя красные змеиные глаза, — Не узнал? — спрашивает приторно-сладко, с ядом в голосе. — Да будет известно тебе имя того, кто забрал воздух из твоих лёгких, кто выпустил реки крови из твоего тела. Уверен, в Аду ты будешь часто его повторять. Не забудь чертям от меня привет передать, — он высовывает меч с хлюпающим звуком и, замахиваясь, говорит уверенное и четкое: — Привет от Чон Чонгука. По помещению, усыпанному десятками мёртвых тел, разносится звук ударившейся о стену и покатившейся в сторону отрубленной головы.

***

Тэхён не поднимает головы, когда слышит скрип открывающейся двери, петли которой все забывал смазать. За окном глубокая ночь, и в это время лишь один человек может прийти к нему. Он упрямо продолжает сидеть на пружинистой кровати, закутанным в одеяло и уткнувшимся красным носом в острые колени, даже когда чувствует, как сзади присаживается ночной гость. Кровать сильно прогибается под чужим телом, примостившимся слишком близко, и поэтому Тэхён, будто неваляшка, падает назад, на чужие бедра, под тихий смешок, не меняя своего положения. Его глаза зажмурены — немного испугался, что может свалиться на пол — поэтому он не видит лица прибывшего, но когда открывает один глаз, а затем второй, его сразу же окутывает чужой лёгкий смех и завораживают рубиновые глаза, а в волосы зарываются длинные пальцы. — Бу. — Не страшно, — бурчат в ответ из одеяла, но глаз не отводят. — Я и не хотел тебя пугать. — Где ты был так долго? — Тэхён все же поднимается, но только для того, чтобы Чонгук отодвинулся и облокотился на стену около кровати, а сам забрался на его бедра и укрыл их обоих одеялом. Он утыкается в чужую холодную шею, водит носом и вдыхает еле уловимый запах. Снова кровь. Чонгук хоть и всегда купается и облачается в чистые одежды, но лёгкий шлейф чужих от его тела всё же исходит. — Я скучал, — произносится как секрет, вот только его давным-давно раскрыли. Чонгук зарывается носом в мягкие пшеничные пряди, мажет губами по макушке и прижимает тёплый кокон ближе. Хоть и привык к теплу, о Тэхёна он иногда обжигается. Теплом, прикосновениями, любовью — этот мальчишка будто солнце на земле. Оттого и притягивает к себе всё и всех. Вот Чонгука, к примеру, притянул намертво. Просто однажды неосторожно зашёл в чащу леса, набрёл, на первый взгляд, на заброшенный дом, а там Чонгук. Конечно, Тэхёна вычислили ещё за несколько десятков метров, и хотели уже было убрать со своей территории, но этот вместо того, чтоб при виде вспыхнувших красным глаз и упирающихся в нижнюю полную губу клыков сбежать или хотя бы закричать, протянул ему корзинку, на дне которой было несколько ягод, и сказал: — Здравствуйте! Извините за беспокойство, но я заблудился, и мне показалось, что Вы могли бы мне помочь найти дорогу в деревню, — и улыбнулся так ярко, что Чонгук чуть ли не зажмурился. — Меня зовут Тэхён, — произнес, протягивая руку вперёд. Мальчика на тот момент, видимо, совсем не смущали ни половицы, пропитанные то тут, то там кровью, ни стойкий запах горелых тел. Он молча глядел на Чонгука, который стоял и смотрел на него, как на идиота, выгнув бровь. — Совсем инстинкта самосохранения нет? Вдруг я, ну, к примеру, маньяк... — Чонгук делает шаг вперёд, слегка наклоняясь к Тэхёну, — ... или убийца? — Вы на них не похожи. У Чонгука вырывается смешок. Ну да, как же, не похож. Живёт один, в глубине леса, в домике, пропитанным запахом смерти за версту, с длинными клыками с каплями крови из-за недавнего ужина и змеиными зрачками на красной радужке. Святой, не иначе. — А ты много маньяков встречал, чтоб сравнивать? — по-хорошему, ребенка нужно спровадить, но Чонгук продолжает говорить с ним. Да и запах от мальчика исходит сладкий. Такой юный, тёплый, живой. — Нет, но мне про них рассказывали, — Тэхён задумывается и прикладывает палец к губам, вспоминая истории деревенской ребятни про книжных злодеев. — Да и не выглядите вы так, будто я стану вашей жертвой. Вы добрый, я почему-то уверен. — Да что ты? — Чонгук подходит ближе, наполняя лёгкие запахом молодой крови, и, черт бы его побрал, но у него скоро слюна начнёт капать на пол — чем ближе он к мальчишке, тем насыщеннее его аромат. — Д-да, — чужой голос дрожит, и его обладатель немного опускает голову. Интересная, однако, реакция того, кто только что говорил о доброте. — Видимо, в этот раз твоя интуиция тебя подвела. Я не пункт помощи заблудившимся в лесу, поэтому всегда нужно рассчитывать только на себя, и в следующий раз, как решишь пойти в лес один и без сопровождающего, хорошенько подумай. А сейчас тебе стоит уйти. И поторопись, а то мало ли...— последние слова он произносит почти шёпотом, пугающим и пробирающе-холодным, — ... на зверя попадёшь. А он тебя клац, — показательно громко клацает зубами возле чужого уха, — и съест. Понял меня? — ему в ответ быстро и много кивают. — Отлично. А теперь покинь мою территорию, ты меня раздражаешь, — вообще-то нет, Тэхён очень даже приятный, и Чонгук это признает. Он вообще не убивает людей ради убийства. Он убивает только тогда, когда заканчивается донорская кровь и кровь животных. Сегодня он получил несколько пакетов, и этого мальчишку убивать нет смысла, но тот упорно напрашивается, продолжая стоять тут и соблазнять. Причём не только запахом. Ему на вид лет семнадцать-восемнадцать, ещё не до конца сошла детская округлость щёк, но лицо будто ангельское: светлые волосы завиты на концах, кожа чистая, скулы немного румяные, а глаза... а вот туда Чонгуку смотреть не стоило. Глаза напоминают осенний лес в закатном солнце, которое проходит сквозь каждый листок на дереве, и свет этот преображается, становится красным или жёлтым, а может и зелёным — природа изменчива и непостоянна, за ней нельзя уследить или предугадать, каким в этот раз будет окрас тропинки, усыпанной падающей листвой. Вот и Чонгук не уследил, как неведомая тропинка, на первый взгляд ведущая в дебри чужих зениц, привела его дальше, глубже завела в сад потерянных надежд и чувств того, кто, будучи ярким племенем в кромешной темноте, свет искал в других. Его внезапно хочется схватить за руку и держать, чтобы рядом стоял, но мальчик опережает его: разворачивается и уходит, бросая тихое "до свидания". И вот, Чонгук должен выдохнуть спокойно, ведь, наконец, остался один, но он только напрягается, пока смотрит в спину убегающему прочь мальчику. А без расслабляющего запаха становится очень... не очень. Он крутит голову в разные стороны, перемешивая мысли в голове. Плевать. Ему должно быть плевать. Этот ребёнок — не его забота, и то, что будет с ним — тоже. Вступит в капкан, натолкнётся на волка или дикого кабана, свалится в реку — не его проблема. Это мысль держится в нем ровно десять секунд и пропадает с первым шагом из домика. И кто из них двоих ещё идиот? Запах не сильный, но стойкий, значит, далеко не ушёл. И правда: с каждым шагом вперёд Чонгук улавливает более концентрированный запах, только теперь он чувствует ещё и непонятные удары в ушах, похожие на соприкосновение деревянной колотушки по мембране или... на биение сердца. Чонгук останавливается. Нет, он действительно слышит биение чужого сердца у себя в ушах, только вот ритм слишком быстрый. Неужели... Черт! Прорываясь сквозь кусты ежевики, он выходит на относительно пустую территорию, где деревьев мало, и останавливается: перед ним стоит серый волк, порыкивающий и подходящий все ближе к мальчику, что прижимается спиной к стволу дерева и пытается дышать ровнее. — Какой же ты проблемный, — говорит громко, чтобы внимание зверя переключилось со вздрогнувшего Тэхёна на спокойного Чонгука, стоящего в расслабленной позе с руками в карманах штанов. — Даже километра не прошёл, а уже друзьями обзавелся. Или ты у него дорогу спрашивал? — несмотря на уверенный тон, он находится в растерянности , поскольку чужое напуганное сердце сейчас пробьёт его давно уже не поднимающуюся от дыхания грудную клетку. А Тэхён даже ничего сказать от страха не может — у него язык к небу прилип, в горле пересохло, а ноги просто трясутся и подкашиваются. Он пропускает все издевки и смотрит с такой мольбой во влажных глазах, что Чонгуку даже немного совестно становится за то, что напугал, выгнал, а теперь ещё и говорит такое. Все же роль вампира, которую он играет вот уже почти пять лет, ему совсем не идёт. Обращенный в двадцать два, он до сих пор не может смириться со своей участью. А ведь все было так по-глупому: ночная прогулка с красивой девушкой, подход к её дому, невинный поцелуй в щеку, а потом боль. Сначала в шее, потом по всему телу, а после темнота. Проснулся он через неделю в том самом домике в лесу от дикого голода. Съел все запасы еды с полок и подвала, убил трёх волков и двух кабанов — не помогло, есть хотелось ужасно. А потом учуял запах. Это был старый лесник, что возвращался в свою хижину с рыбалки, а в итоге оказался лежащим в подвале собственного дома, с окровавленной шеей и нулевым пульсом. Чонгук умирал каждый день, но умереть не мог. Он пытался игнорировать голод, топя его в алкоголе и еде, пытался порезаться о косу Смерти, но Она его покинула, перестав с каждым днем все ближе и ближе подходить к нему, сокращая время жизни. Смерть Чонгука перестала замечать, а Чонгук Смерть искал постоянно: резал свое тело, пил отраву, вступал в неравный бои со зверями — ничего. Со временем паника прошла, и настала тотальная апатия и безразличие ко всему происходящему. Все цвета будто померкли вокруг, воздух стал тяжёлым и давил отовсюду, а раненные животные, раньше вызывающие переживание и желание помочь, вызывали зависть. Они живые, а он уже нет. У них есть собственные часы, что с каждым днем отчитывают двадцать четыре часа назад, а у него эти часы треснули пополам, точно в момент женских роковых губ, которых так желал коснуться. Сейчас же проклинает. А ведь он мечтал лечить зверей. Хотел стать доктором, и даже присмотрел местечко для своей маленькой будущей больницы. Чонгук всегда добивался всего сам, без помощи родителей, оставивших его одного в двадцать лет. Даже после такой потери он не сдался, и продолжил упорно трудиться, работать и учиться, не позволяя сомнениям и страху пробраться в голову и поселиться там, а что же сейчас? Не те обстоятельства, не та ситуация, но все же: что мешает ему продолжать? Неужели он действительно будет просто существовать, в надежде о несчастном случае и скоропостижной смерти? Эти мысли грызли его постоянно, не давали покоя ни на минуту, и даже попытки отвлечься и перенести свой фокус в сторону хотя бы на секунду всегда заканчивались накрытым одеялом вампиром в лесном домике. Когда же он снова смог встать на ноги, с холодной головой и трезвым рассудком, календарь огорошил его страшным количеством дней, что прошли сквозь время, пространство и самого вампира. Пятьсот пятьдесят три дня. Столько дней он провел в куполе угрызений, переосмыслениях собственного бытия и попытками потерянной души снова вернуться в мир. Он не стал сдержанным, рассудительным и эгоистичным, как изначально планировал, а остался таким же обычным, но зато обзавелся прекрасным шестым чувством. Он научился безупречно разбираться в людях, изучил повадки и поведения в разных ситуация, мог сказать, когда человек говорил правду, а когда пытался её скрыть; с легкостью отпускал тех, кто мог бы стать ему дорог, даже людей, что провели с ним не один год, мог спокойно вытеснить из своих мыслей за пару дней, и больше о них без надобности не вспоминать. Но вот сейчас, глядя на жмущегося к наверняка неприятной коре дерева Тэхёна, у него диссонанс в голове: мальчик ему никто, он знает его несколько минут, но все равно помчался за ним через лес, сломя голову. А голову было из-за чего ломать: у мальца в глазах лес затопило, смывало деревья с пути, закрывало яркое солнце и солёными волнами вырывалось в реальность, каплей за каплей собираясь на длинных ресницах, скатываясь по красным щекам к подбородку, а после падая на тонкую рубаху и впитываясь в ткань. Чёртов ангел во плоти. Слишком громкий всхлип в звенящей тишине, и все замирает – вот Тэхён мгновенно прижимает ладони ко рту и смотрит на повернувшегося в его сторону и оскалившегося зверя, вот он сползает вниз и закрывает глаза, успевая крикнуть от прыгнувшего в его сторону волка, а вот его плеча касается рука, отчего Тэхён вздрагивает и отшатывается в бок, падая на спину, не открывая глаз и тихо всхлипывая. — Всё в порядке, слышишь? — Чонгук осторожно касается мокрого подбородка и стирая подсыхающие дорожки слез, заставляя смотреть на себя, и слушать только себя. — Давай, поднимайся, и пойдём со мной. Чонгук придерживал его, пока ослабевшие ноги возвращали себе стойкость и учились твёрдо стоять, но в итоге просто поднял на руки и понёс домой. Тэхён ничего не сказал, а обвил руками чужую шею и уткнулся в неё носом, а у Чонгука, Господи, паника: ему открыт доступ к чужой сладкой и так маняще пахнущей шее; об его собственную шею, что является самой чувствительной и запретной для остальных зоной, трутся мокрым носом, и даже при замечании отстраниться, только сильнее в неё вжимаются, пуская по телу вампира волну мурашек; об его грудь, давно застывшую в одном положении без признаков биения, ударяется испуганное сердце, из-за чего Чонгуку непривычно чувствовать что-то подобное, поэтому он ближе прижимает к себе Тэхёна и идёт обратно. Окровавленное тело волка он уберёт завтра. Сейчас ему нужно позаботиться о другом. В ту ночь Тэхён не ушёл от человека, так и не назвавшего ему свое имя. Сперва он просто молчал, не до конца понимающий происходящее, отсаживался подальше от выгибающего в удивлении бровь Чонгука. Серьезно? Только что буквально вжимался в его тело, а теперь вдруг бояться начал? Но он не настаивал, а оставил его на своей кровати, перед этим умыв, закутав в одеяло и впихнув в руки ароматный травяной чай с ромашкой. Под треск поленьев в разожжённом костре они провели четверть часа, каждый в своих мыслях, после чего Тэхён нарушил тишину хриплым от долгого молчания голосом: — Кто т-ты такой? Чонгук даже не вздрагивает, — ожидал этого вопроса — но все равно с ответом медлит, сидя у камина на небольшом плетеном ковре. Поворачивая голову, он улыбается одним уголком губ: Тэхён, раскрасневшийся и нахохлившийся, похож на птенчика в этом огромном пуховом одеяле. В глазах теперь нет наводнения — там только сломанные и поваленные стволы, без намёка на что-то яркое. Чонгук поджимает губы. Это все из-за него. — А сам как думаешь? — он не хочет пугать Тэхена ещё больше, но голос предательски леденеет — срабатывает щит от чувств, у которых нет будущего, а значит не должно быть и начала. — Можешь называть меня своим спасителем. Можешь называть меня своим... Чонгук закрывает глаза. Поздно: у чувств, взявшихся при взгляде на мальчишку, уже есть начало. И снова он сглупил. — Засыпай, Тэхён, тебе нужно отдохнуть, — он смотрит проникновенно в чужие глаза, гипнотизирует, чтобы избежать других вопросов, да и чтоб для мальчика эта ночь, наконец, подошла к концу. Очнулся Тэхён в своем доме, на своей кровати и со своей корзиной, доверху наполненной малиной.

***

Про незнакомца он не забыл, будто он всегда был частью его жизни, но Тэхён не мог понять, куда ему пойти: то, что в прошлый раз он случайно набрел на домик в лесу — удача, не иначе. Дорогу туда он не запомнил, а разгуливать в лесу, не имея при себе хотя бы какого-то ориентира и способа защиты, было глупо и опасно. В прошлый раз он из-за своей необдуманности чуть не лишился жизни и испытал огромный стресс, после которого отсыпался два дня, но вот человек, что спас его... Нет, это явно был не человек. Никто не перемещается с такой скоростью, никто не обладает настолько фарфоровой кожей, и никто так не гипнотизирует, как эти змеиные глаза. И что самое интересное — Тэхён постоянно чувствовал его присутствие, словно он бродит где-то рядом. А Чонгук и правда был рядом. Он мог избавить себя от терзаний, непонятно откуда взявшихся, от чувства ответственности за этого мальца. Он сейчас мог, например, пойти и прихлопнуть очередного богатея-беспризорника, а потом, будто Робин Гуд, отнести забранное добро в одну из своих больниц и обменять на донорскую кровь, и просто отдать их тем, кому они нужнее. Мог сейчас самозабвенно отдыхать и дожидаться ночи, чтобы вновь выйти на улицу и наслаждаться прохладой воздуха и светом мерцающих в небе звезд. Он мог, но вместо этого он уже месяц приходит на одно и тоже место, днем, стоит под чертовым деревом, и следит, как один умник сейчас пытается набрать воду из колодца, наваливаясь на рукоять всем телом. Не в ту сторону, правда, наваливается, но да ладно, зато не один и не в лесу. Рядом с ним смеётся парень, держа в руке свое ведро и касаясь чужого плеча. Выглядит отвратительно. Пахнет так же: Чонгук даже с такого расстояния чувствует, как тот своей гадкой рукой оставляет запах на Тэхёне. Бесит. — Не смей его запятнать,— тихо рычит, неотрывно сверля глазами руку парня, а тот, видимо, почувствовав неладное, отдернул её, будто ошпаренную. Чонгук доволен. — Вот так. — Слушай, Тэ, я пойду уже, наверное, — доносится до ушей вампира чужая фраза, поднимающая ему настроение. Он всегда был собственником. — Хорошо. Встретимся вечером? — Тэхён мило улыбается Мингю, а у Чонгука зубы скрипят. Не встретятся. Потому что кто-то в таком случае сегодня останется без голов... — Конечно. Пока! Мингю уходит, таща в руке полное ведро воды, и когда друг заворачивает за ближайший угол дома, Тэхён, не прекращая крутить ручку (уже в правильную сторону), проговаривает негромко: — Вы горите, — и поворачивается через плечо. — Чего? — до вампира не сразу доходят сказанные слова, они подвергаются тщательной обработке в голове, пока, наконец, не достигают мозга. — Горите, говорю. Чонгук быстро осматривает себя со всех сторон, пока не чувствует жжение на макушке, и поднимает голову. Зря, кстати говоря. Ловко пробивающийся сквозь многочисленную листву луч дневного солнца обжигает слизистую глаза, отчего Чонгук тихо стонет, хватается за глаз и отходит назад, избегая попадания света на свое тело. Вмиг его тело становится ледяным, а одежки противно прилипают к бледной коже, становясь прозрачными. Он замирает, а потом медленно поднимает голову, смотря на сразу растерявшего всю уверенность в глазах мальчика, что прячет ведро за спиной. Ну да, это же точно не он только что вампира облил. — Простите, — он закусывает губу, смотря с плохо скрываемой улыбкой. — Просто у вас дым из головы шёл, и я подумал... — Плохо подумал, учись ещё, и для начала запомни, куда ручку крутить надо, — хоть и говорит грозно, но сам не злиться. Вообще, поблагодарить его стоило бы – парень все-таки огонь потушил и волосы спас, но это Чонгук сделает позже. — Знаешь, что я за такое с тобой сделать могу? — Предполагаю, более рьяно отгонять от меня окружающих, — он наклоняет голову в бок и смотрит хитро и весело, а потом подходить ближе, понижая голос. — Вы ведь этим и занимаетесь последние — он замолкает, задумываясь, — три недели? Но знаете, — Тэхён протягивает руку вперёд и убирает мокрые чёрные пряди, открывая чужое лицо, — я недоволен даже не слежкой за собой, а тем, что до сих пор не знаю вашего имени. Как по мне, так это совсем несправедливо. Чонгук изначально понимал, что ничем хорошим это не закончится. Ни то, что он спас его в лесу, а после позволил остаться у себя; ни то, что он следил за ним, говоря себе, что это временно, и сейчас он уйдёт и забудет. Не ушел. Не забыл. Изо дня в день он отпечатывал в голове образ мальчика с разных сторон, жадно впитывал каждую его эмоцию, и это не было похоже на наблюдение за животным, чтобы после предугадать все его движения, наставить капканов и в итоге схватить, обеспечивая себя очередной порцией крови. Ему было просто необходимо видеть Тэхёна, впитывать в себя его поведение, вслушиваться в его голос и наслаждаться прекрасной музыкой его сердца, что звучит в его голове каждую секунду, что становится будто его собственной. Будто сердце бьётся внутри него. Снова. Чонгук не хотел этого лишаться, оставлять на кого-то другого. Не мог позволить, чтобы Тэхёна, такого его, окружали все, кроме Чонгука. Чтобы кто-то, кто не он, имели право оплетать грязными руками тонкую талию, держать его ладонь, да и в целом трогать. И ничего хорошего... — Меня зовут Чон Чонгук. ... из этого выйти не могло априори. Но почему-то до сих пор вместе. Как встретились год назад, так и ни на день не расставались: притягивались друг к другу, будто магнитики с разными полюсами, скучали друг по другу, любили и не скрывали. А смысл? Оба друг другом дорожили, оба все понимали, а бегать от своих чувств было бессмысленно — в любом случае пришли бы к трем главным словам, только бы время потеряли. А Чонгук понял ценность времени и терять его и Тэхёна не хотел. А Тэхён теряться и не собирался: всегда жался близко, обнимал крепко, согревал своим телом. И сейчас, когда он легко трётся носом о чужую шею, укрывает одеялом и целует в щеку, Чонгук чувствует себя живым, чувствует его любовь и отдает столько же в ответ, чувствует ответственность за своего птенчика, за которого сегодня и лишил жизни нескольких бесчестных монстров, что позарились на святое. Чонгук случайно уловил отрывок разговора в пивной, где один из чиновников рассказывал, как заприметил женоподобного мальца, как хотел бы он узнать, действительно ли он принадлежит к мужчинам. Усмехнувшись чужой низости, вампир хотел уйти, но когда услышал имя своего мальчика, остановился. Остановился и остался в пивной, пока не разобрался с чиновником и его приятелями, что яро поддерживали эту идею. Потому что никто не смеет так поступать. Особенно с Тэхёном. Вспоминая все это, Чонгук крепче прижимает Тэхёна к себе, начиная по-звериному рычать, что не остается незамеченным: мальчишка зарывается в чёрные волосы и массирует кожу головы, целуя в скулу и шею, успокаивая. Потому что знает, где был, и что делал. Потому что не раз замечал сальные взгляды на себе, только не говорил об этом, не придавал им значения. А Чонгук собственник, Чонгук значение придал. — Я твой, слышишь? — берет его лицо в ладони и смотрит в пылающие красным радужки, говорит медленно и спокойно. — Только твой. — Я знаю, душа моя, — выдыхает — не может злиться, смотря на Тэхёна, — но слышать, как другие претендуют на тебя, не в состоянии. Я не буду никого жалеть. — Давай уедем? — Чонгук распахивает глаза: он много раз предлагал переезд, но птенчик отказывался — не хотел менять привычную жизнь. — Вдвоём. Куда-нибудь далеко-далеко. Давай к морю? Всегда хотел там побывать, — Тэхен отпускает чужое лицо и спускается ниже, укладывая свою голову на чужую грудь, мечтательно вздыхая. — В какой-то книге прочитал, что есть такие морские обитатели, которые на девяносто пять процентов состоят из воды, представляешь? У них нет ни сердца, ни глаз, ни крови, вообще ничего. Кажется, медузы. Да, точно, медузы. Хотел бы их увидеть. — Ты их увидишь, птенчик. Можем купить дом на побережье. — Давай, — Тэхён поднимается и целует сначала в щеки, потом в уголки губ, а затем, посмотрев в любимые змеиные глаза, наконец, целует манящие холодные уста. Чонгук всегда был осторожен в моменты их близости, не позволял себе лишнего, только невинные поцелуи на тыльной стороне ладоней и в родинку на кончике носа. Тэхён пах слишком для него, манил и притягивал, и вампир боялся, что не сдержится, не сможет совладать и прокусит, сделает больно. А Тэхён никогда не напирал — прекрасно понимал чужое волнение и не собирался давить. Но сейчас, когда чувствует, как чужие руки упираются в плечи, и губы хотят вновь произнести отказ, он не позволяет: убирает ладони со своих плеч и переплетает руки, а языком обходит контур сладких губ, слыша прерывистое дыхание, а следом и такое неуверенное ответное движение. Чонгук тело контролирует с трудом — руки ниже положенного не опускает — но в поцелуе растворяется, и страх сделать больно на мгновения отпускает, полностью поглощенный чужим сладким запахом, мягкими устами, что с напором атакуют его губы, и руками, оглаживающими вампирские пальцы. Но Чонгук по-прежнему не человек, с огромной силой и одним маленьким птенчиком в давно остывшем, но еще не мертвом сердце. — Тэ, стой... подожди... — когда Тэхён даёт ему возможность вздохнуть, Чонгук смотрит с волнением, и сглатывает. — Чонгук, я не хочу ждать, — он упирается в лоб, и дышит глубоко — его первый поцелуй в жизни. — Я хочу... Тебя хочу... — предугадывая следующие слова, он произносит уверенно: — Не бойся, прошу тебя. Я очень хочу быть ещё ближе к тебе...— он видит, как вампир отводит взгляд в сторону и задумывается, взвешивает все за и против, поэтому вновь предпринимает попытку. — Пожалуйста, Чонгук. Вампир зажмуривается и прикусывает выпирающими клыками свою верхнюю губу. Он всё ещё боится сделать больно. Он всё ещё себя останавливает и позволяет лишь поцелуи в тыльную сторону ладони. Он всё ещё… — Любовь моя, — его щеки касаются пальцами. — Ты не сделаешь мне больно, я это знаю. И ты это знаешь. …слаб перед Тэхёном. — Если ты уверен, — Чонгук сбрасывает с них одеяло, и смотрит проникновенно, осматривает в свете лампы, будто заново отпечатывает в сознании чужой образ: растрепанные волосы, алеющие щеки, приоткрытые и поблескивающие от его собственной слюны красные губы; немного неровно вздымающая грудь, очертания тонкой талии, просвечивающиеся сквозь тонкую сорочку, полные бедра, приятной тяжестью оседающие на его собственных... Чертово искусство. Чонгук поддевает пальцами края сорочки и медленно тянет наверх. Тэхён послушно поднимает руки, и не успевает их отпустить, как вещь откладывается на край кровати, а к его коже припадают и настойчиво водят носом, мажут губами и оставляют поцелуи-бабочки. А Чонгук не может иначе: кожа мягкая и бархатная, при свете отливает тягучим мёдом и покрывается мурашками при малейшем прикосновении — чувствительный птенчик. Он руками оглаживает лопатки, спускается вниз по спине, осторожно устраивает их на талии, но Тэхён накрывает их и тянет вниз, на обтянутые домашними шортами ягодицы, при этом жутко краснея ушами и утыкаясь лбом в плечо вампира, который от таких действий закрывает глаза и пытается успокоиться. И вздрагивает крупно, когда Тэхен слегка прикусывает кожу на шее. — Всё хорошо, ты можешь делать... можешь... — из-за больших и сильных рук на своих ягодицах сердце грохочет в ушах, а все мысли вмиг исчезают, когда эти руки их сжимают. — Да, в-вот так. Делай то, что хочешь. — Если я буду делать все, что захочу — будет больно. Причём обоим. А Тэхён мотает головой в стороны — не верит, уже говорил об этом. Ему больно не сделают, он точно знает. Чонгуку он доверяет даже больше, чем самому себе, он ему в руки сначала душу вложил, потом сердце, а теперь и тело хочет отдать. В эти руки не страшно — они ласковые, холодные, красивые, с длинными узловатыми пальцами, что так прекрасно пробегают по его разгоряченной коже, создавая контраст температур, что только распалял желание; они идеально обхватывают тонкую талию и пышные ягодицы, подтягивают чуть ближе, сжимая сильнее, отчего их обладатель впервые выпускает из уст стон наслаждения, хватаясь за предплечья и сжимая в руках рубашку. — Сними её, — звучит хрипловато и капризно. А Чонгук уже потерян: не может оторваться от медовой кожи, покрывает каждый миллиметр поцелуями и лёгкими укусами шею, плечи, ключицы — везде, куда дотянется — пока его не тянут за волосы на затылке, привлекая внимание к сказанным словам. — Сделай это сам, птенчик, — он недоволен и слегка шипит от того, что его прервали, но находит силы, чтобы глянуть в чужой лес, укрытый туманом, и скалится — ему нравится видеть такого Тэхёна: покорного, требующего, горячего и у себя на бёдрах. Он прекрасно на них смотрится. Он прекрасно смотрится рядом с Чонгуком. Его пальцы подрагивают от желания и нетерпения, когда он тянется к пуговицам на рубашке, параллельно начинает легко покачивать тазом, вырывая утробные рыки из груди вампира. Одна, вторая, третья — терпение закончилось, и Тэхён просто дёргает полы рубашки в стороны, из-за чего пуговицы разлетаются по кровати и падают на пол, а Чонгук только хмыкает и рывком переворачивает их на кровати, нависая над этим божеством, у которого волосы серебряным нимбом рассыпались по подушке. — Не нужно рвать вещи, душа моя. К чему нам торопиться? — Она мешала мне смотреть на тебя. — Ах, вот как? Что ж, в таком случае, я последую за твоей мыслью, — он хватает пояс шорт вместе с бельём, и одним движением разрывает их на части под чужой вскрик, стягивая их с длинных, согнутых в коленях, ног. — Нет-нет, не закрывайся, душа моя. Я хочу тебя видеть,— говорит вампир, когда Тэхён в стеснении сводит ноги вместе, и укладывает руки на коленки, сам раскрывая своего птенчика и умирая от этого момента: только для него одного Тэхён так раскрыт. Только он видит его таким. У Чонгука весь самоконтроль утекает сквозь пальцы сейчас, но он видит, что Тэхён готов, что не боится, и это немного успокаивает. Он укладывается меж разведенных ног и вновь покрывает поцелуями шею и ключицы, как его отталкивают и смотрят недовольно. — Сними их, — и кивает на штаны, что все еще находятся на теле, а не валяются где-то на полу или не висят на быльце кровати. Тэхён жадно наблюдает, как завязки на поясе распускаются, ослабляются, а затем сам поднимается и стягивает их вниз, моментально заливаясь краской и падая на спину, закрывая лицо ладонями — смелость закончилась. Чонгук тихо посмеивается, выпутывается из штанов и оставляет их лежать где-то внизу кровати, осторожно обхватывает чужие запястья, убирая их в стороны, и, наклоняясь, целует в горячие губы, накрывая покрывшегося мурашками Тэхёна собой, закрывая от всех за своей широкой спиной. Проводит языком сперва по нижней полной губе, легко мажет по ней клыками, а после, когда Тэхён со стоном распахивает рот, проходится по ряду зубов, сплетаясь с чужим языком. Птенчик выпутывает руки из захвата, и обвивает ими мощную шею, одной рукой при этом зарываясь в волосы и параллельно закидывая лодыжки на поясницу, притягивает ближе и двигает бёдрами по кругу, создавая такое нужно сейчас трение и стирая границы сознания в голове вампира своими действиями, разжигая ещё большее желание. — Погоди, Тэ, нужно тебя подготовить, — Чонгуку физически тяжело от него оторваться — хочется снова поцеловать и облизать медовую кожу, оставить маленькие укусы, чтоб они служили яркими бусами на шее и ключицах его птенчика — но он все же отдирает себя силой, приподнимаясь на локтях, чтобы произнести слова, при этом неосознанно двигается навстречу чужим движениям и закатывает глаза от приятных ощущений. — Масло в ящике... в верхнем... — а птенчик даже глаз не открывает, когда снова притягивает к себе вампира и целует по-прежнему неумело, но так страстно и громко, что ждать и медлить больше не хочется: Чонгук тянется рукой и достаёт маленькую баночку с маслом, продолжая целовать, чуть не крошит её в ладони, умудряется открыть и окунуть два пальца в жидкость, а после, аккуратно уместить баночку на поверхности тумбы, ведёт испачканными пальцами по груди, задевает бусины сосков, спускается к животу и ниже, подставляет и одним пальцем входит внутрь, глотая надрывный всхлип. И удивляется. — И что это значит? — он отрывается от порядком распухших губ, и смотрит с интересом, игнорируя болезненный узел внизу своего живота, но продолжая свободно двигать пальцем. — Я просто... очень хо-отел, чтобы мы... чтобы ты...— он не может здраво мыслить: перед глазами любимый мужчина с растрепанными волосами и распухшими губами, что дышит тяжело, смотрит со смесью любви и желания и приносит наслаждение лишь одной фалангой, стараясь доставить меньше боли и дискомфорта. — ...поэтому сам сегодня-я утром попробова-ал. Можешь добавить... — и не договаривает, ведь его слушают и добавляют второй палец, растягивая аккуратно и слишком медленно. А Чонгук по-другому не может: у него в ушах быстрое сердцебиение и тихие стоны, в руках ластящийся нежный мальчик, а во рту — слюна, которую он сглатывает уже который раз за этот вечер. Потому что хочется укусить. Прокусить манящее местечко между плечом и шеей, испачкать клыки в чужой, наверняка сладкой, крови. Эта мысль не отпускает, она плотно засела в голове и мелькает каждый раз, стоит взглянуть на тело под собой. Но это слишком больно, а Тэхёну он делать больно не хочет. Он себе этого не простит, поэтому настойчиво крутит головой в стороны и добавляет третий палец, вырывая новые и громкие стоны из чужих уст. — Хватит, — Тэхён лежит с прикрытыми глазами и говорит хрипло, одной рукой стирая каплю пота с собственного виска, а другой хватается за запястье между своих бёдер, останавливая. — Я готов. Чонгук вновь не смеет спорить, поэтому послушно вынимает пальцы, тянется к прикроватной тумбе за баночкой с маслом, смазывает себя и, пристраиваясь, склоняется над Тэхёном, опираясь по бокам от его головы на локти, пока сам Тэхён собирает в себе силы и оплетает конечностями вампира. Чонгук видит, что тот боится, но скрывает, поэтому покрывает поцелуями его лицо и перед тем, как войти, шепчет ласковое: — Мне будет мало целой вечности, чтобы любить тебя, но будет достаточно мгновения, чтобы влюбиться в тебя заново. Тэхён всегда был чувствительным к подобным словам, но прямо сейчас он разбивается на миллиарды звёзд в этом маленьком домике, на маленькой кровати, чтобы после собраться в новую вселенную из слез, чувств и любви к мужчине со змеиными глазами, фарфоровой кожей и чертовым сердцем размером с планету, которое, может, и не бьётся в груди, но свет его виден в глазах, поступках и словах. То, как он нежно обхватывает одной рукой ладонь Тэхёна и переплетает их, как двигается плавно и медленно, давая привыкнуть, как собирает губами слезы с красных щёк и шепчет《прости》после каждого толчка — не может оставить равнодушным никого. — Мне хорошо, Чонгук... Мне очень хорошо с тобой...— шепчет Тэхён, надеясь вложить в эти слова как можно больше смысла. Я люблю тебя. Мне не больно. Ты мне дорог. Я тебя не оставлю. Он не знает, правильно ли трактует его слова Чонгук, но когда тот ускоряется и спускается к шее, понимает, что да, его поняли правильно, его услышали. Поэтому он ещё больше раскрывается, царапает короткими ногтями широкую спину и дышит сбито, пытаясь глушить стоны, чтобы никто не услышал, но по строгому взгляду змеиных глаз на рубиновой радужке, сведенным к переносице чёрным бровям и шлепку по бедру понимает, что глушить стоны ему не позволят, потому что глаза буквально кричат, что Тэхёна хотят слышать. Что ж, Тэхён не против: отпускает себя, откидывает голову и закатывает глаза, двигаясь вверх-вниз со скрипом кровати и стонет так, как хочет. Теряясь в наслаждении, он отрывает Чонгука от вылизывания его груди и сосков, и прижимает к своей мокрой шее, шепчет сбитое: — Укуси... — Чонгук останавливает движения и застывает, распахивая глаза, а Тэхён хнычет недовольно и принимается сам двигаться, продолжая: — Укуси меня, пожалуйста... — Нет...нет-нет-нет, нельзя, Тэ... — он пытается отстраниться, но Тэхёна держит крепко, не выпускает. — Чонгу-ук... Ты же хочешь, я знаю... И я... Я тоже хочу... Прошу тебя... И он кусает. Когда так просят, теряешь всякую силу воли и самообладание. Все, как он и хотел: на очередном резком толчке вонзает белоснежные клыки в место между шеей и плечом, слышит крик боли, смешанный со стоном, и наслаждается. Кровь Тэхёна несравнима ни с одной другой, она сладкая, густая и не пахнет противным запахом больницы, поэтому Чонгук пьёт короткими глотками, потом вытаскивает клыки из кожи и зализывает две маленькие дырочки. А Тэхёна трясёт от всего сразу: от боли и наслаждения, смешавшихся внутри него; от такого жадного Чонгука, что начинает оставлять яркие кровавые укусы на плечах и груди, а потом целует, давая распробовать вкус собственной крови. Ему слишком хорошо. Им слишком хорошо. Поэтому Чонгук останавливается, переворачивает несопротивляющегося птенчика на живот и поднимает его бедра вверх, раскрывая половинки в стороны и снова начинает двигаться, наслаждаясь искусством: мнет ягодицы до синяков, шлепает ладонями до красных следов, кусает спину и любое свободное место, ускоряясь до предела. Он себя отпустил, потому что видит, что Тэхён в порядке, что ему все нравится, о чем тот буквально кричит в подушку, поэтому не сдерживает себя. Почему-то в голове вновь всплывает разговор чиновников, и он скалится: они хотели развлечение на один раз, а в итоге теперь будут гнить в земле. Он за своего птенчика горы свернёт, и шеи чужие — тоже. Каждого, кто посмеет ещё раз хотя бы заикнуться о его сокровище, будет ждать лишь одна участь — знакомство с адскими котлами, в которых те будут вариться вечно. — Мой, — он чувствует скорую разрядку и то, как бедра Тэхёна начинают дрожать, поэтому наклоняется и припадает к обкусанной спине своей грудью, — только мой... Тэхён на последних словах крупно вздрагивает и хрипит из-за сорванного голоса, а его ноги разъезжаются в стороны от бессилия. Чонгук последний раз поддается вперёд с громким рыком, выходит из ослабевшего тела и ложится на спину, подтягивая птенчика ближе к себе. Тот даже не двигается, а только рвано дышит и пытается открыть глаза, и когда у него это получается, он лишь улыбается уставши, потому что чужая радужка обрела более светлый и спокойный оттенок, больше напоминающий топлёное золото — такое всегда бывает, когда вампир доволен. В голову лезут все сказанные слова, и Тэхён смущённо прячет голову на чужой груди под тихие смешки и лёгкие поглаживания по волосам. — Завтра же соберём вещи и поедем к морю, — Тэхён удивлённо поднимает голову, а Чонгук только пожимает плечами. — Что? Я тоже хочу на медуз посмотреть. — Я тебя люблю, ты знаешь? — мальчишка подтягивается вперёд и легко чмокает в подбородок, устраивая голову на чужую грудь и закрывая глаза, наслаждаясь приятной усталостью, накатившей дрёмой и лёгкими поглаживаниями по обнажённой пояснице. Перед погружением в сонное царство, Тэхён успевает уловить касание губ к своей макушке и шёпотом сказанное: — А я тебя, душа моя. И пусть весь мир затихнет.