Идеальный

      — Макар, ты где?       Голос Павлика вязкий и трясущийся, как августовское марево над дорогой.       «Ты где?» В ответ хочется мрачно пошутить, мол, выбирай: в тюрьме? в суде? в Караганде? Но я суеверный дурак, поэтому говорю как есть:       — К матери решил съездить. Ты же сам велел свалить из города.       — Короче, — сопит в трубку Павлик, — это он. В сговоре с твоим бухгалтером.       Разметку на шоссе давно не обновляли, и под капот убегает строчка полустертых белесых «тире». Зато по моей жизни, похоже, только что провели жирную «сплошную».       — Макар, ты меня слышишь вообще?       По обе стороны мелькают выжженные солнцем поля. Я знаю: если зацепиться взглядом за ориентир — дом, деревце, хоть столб — можно вернуть потерянное ощущение скорости. Но дорога пустая, и я делаю то, о чем время от времени думает любой водитель.       Движок взвывает, подхватывая топливо, и пейзаж по бокам размазывается грязно-желтой пленкой; коротко хрустит, шмякаясь о лобовое, мошкара.       — Что делать будем? — беспокоится Павлик. — Можно отнести кейс нашему полковнику. А можно обратиться к Самвелу.       — А сам что думаешь?       — Я за второе, таких учить нужно. Но выбирать, конечно, тебе. Это ж не мои бабки спиздили и не меня подставить хотят.       Все очевидно, но я все равно беру паузу. Наверное, так правильней, когда решаешь за чью-то жизнь.       — Самвел.       — Тогда обеспечь себе компанию на ближайшие сутки, — перед тем как отключиться говорит Павлик. — Ты должен быть на виду.       Руль «бэхи» горячий и тощий, и кажется, что если посильнее сжать, то можно выдавить его между пальцев, как отварную макаронину. Я с ужасом смотрю на руки — под ногтями у меня бурая засохшая кровь.       За мгновение до паники появляется спасительный ориентир. Словно ниоткуда — только что впереди лишь серая трапеция шоссе, и вот уже бликует на солнце заднее стекло седана. Притулился на краю желтого поля, как божья коровка на подсолнухе. В десятке метров выставлен аварийный треугольник.       — Твою мать!       Тормознуть вовремя я не успеваю, поэтому проезжаю чуть дальше, останавливаюсь на обочине и выхожу, едва не упав. Колени подгибаются, будто резиновые — если бы не эта старенькая «шоха», лежать мне в ближайшем кювете.       Недра поднятого мною пыльного облака рождают мутную фигуру, которая спустя секунду материализуется в ладную, крепко сбитую деваху. Из-под ситцевого платья мелькают обтянутые капроном плотные коленки — уперев одну руку в бок, деваха чешет прямиком ко мне. В животе холодным червяком кувыркается предчувствие, стоит мне ее узнать.       — Мака-ар! Ты, что ль? Хера се, встреча на Эльбе! А чо без Жижи?       — Занят он. Здорово, Ленок.       От Ленки Мышкиной несет, как и десять лет назад, когда мы сосались на школьном дворе — куревом и едким свежим огурцом. Видимо, дешевый парфюм продается в этом богом забытом месте исключительно канистрами. Я аккуратно отцепляю ее руки от своей шеи, а Ленка сканирует меня с головы до ног:       — Ва-ажный такой, — и удовлетворенно хмыкает: — Водила, что ль?       Я тихо радуюсь, что додумался переодеться. Впрочем, сомневаюсь, что она отличит «Zegna» от «Большевички».       — Ну да. Чего случилось-то?       — Да мы с пиздюком на станцию мотались, — Ленка бодро крутит задом у меня перед носом, пока мы идем к «шохе», — а на обратном пути вот заглохли.       Вряд ли она называет «пиздюком» своего мужика. А стало быть, это брат.       Блядский боже, что, где-то прохудилось ведро с моими грехами?       «Пиздюк» не дожидается, пока мы подойдем, и вылезает из машины со стороны пассажирского. Сколько ему уже? У нас разница три года, хотя я всегда ощущал себя сильно старше. Двадцать четыре, получается? Как и Ленка, он почти не изменился, так и ходит весь в чёрном. Только вместо джинсов, футболки и кроссовок на нем нынче брюки и застегнутая под горло рубашка — святой отец во плоти, воротничка не хватает.       — Привет, Кирилл.       Он кивает мне, словно не узнает, и отворачивается, притулившись задом к машине.       Лучше бы он меня ударил.       Я бы и сам себя ударил, если б мог. Разок — за то, что должен был сделать, но не сделал. А потом убил бы — за то, о чем думать нельзя, а я все равно думаю. Кирилл держит руки в карманах и сутулится; кончики волос забились под воротник, прикрыв полоску бледной кожи и выпирающий на холке позвонок.       Хорошо, что Ленка уже дернула под рулем рычаг и теперь между нами открытый капот и раззявленное жигулевское нутро. Я пару секунд бессмысленно таращусь в него, понимая, что ни хера в этом городе не изменилось: Мышкина все та же шалава, ее брат все тот же непорочный херувим, а я для него все такое же пустое место.       Меня снова обдает огурцами, и над пыльным промасленным движком «шохи» нависают значительные Ленкины груди.       — Ремень генератора лопнул. Есть запасной?       Выясняется, что ни ремня, ни веревки, ни скотча у нее нет. У меня, естественно, тоже — зачем мне в «бэхе» лишнее барахло.       — Снимай колготки, — говорю я Ленке.       — Чо-о, — жеманно тянет Мышкина и льнет ко мне, — прям тут?       Кирилл зыркает из-под очков, и я не успеваю прочесть: это недовольство или раздражение? Но это точно не равнодушие, и Ленкина дурость вдруг не бесит, а иррационально веселит.       — Тебе шашечки или ехать, подруга? Снимай, давай.       Минут двадцать уходит на то, чтобы смастерить ремень, прикурить аккумулятор и передать Мышкиным тарахтящую сизым карбюраторным выхлопом «шестерку». Кирилл на пассажирском, делает вид, что листает что-то в телефоне, а сам исподлобья посматривает на висящую у меня на шее сестрицу.       — Мака-ар, золотые руки! Чего ты уехал? Работал бы в сервисе, я б только у тебя обслуживалась.       — У тебя мужик, вон, есть.       На этот раз я не выкручиваюсь, напротив, мну мягкие ее булки, гадая: это он за сестру переживает? Или... Господи, хоть бы за сестру.       — Ой, тоже мне, мужик, — отмахивается Ленка. — Он даже не водит, — она заглядывает мне в глаза: — Может, зайдешь в гости, а? Маменька обрадуется.       На раздумья мне хватает секунды. Собственная мать — херовое алиби. А вот дом вдовы местного батюшки — это как у Христа за пазухой пересидеть.       — Знаешь, а почему бы, собственно, и нет? Если, конечно, Кирилл не против.       — П-ф-ф, — Ленка машет рукой, — да кто его спрашивает.       Ну разумеется. Его никогда не спрашивают.       На колготках особо не погоняешь, и я тащусь за «жигуленком» не быстрее полтинника. Меня будто дланью господней подхватили на буксир и тянут, чтобы я опять не свалился в какой-нибудь кювет. Может, не совсем я конченый? Зачем-то ведь послал мне бог Кирилла?.. Именно сегодня, сейчас, когда я одной ногой в аду?       Центральная уже лет двадцать перекопана, и нам приходится бултыхаться по колдобинам мимо бетонного забора заброшенного заводского корпуса.       Я ненавижу эти бетонные заборы. Они знают так много, что их уже давно пора снести. Конкретно этот мог бы писать мемуары или выступать свидетелем в суде.       Он видел, чьи потные пальцы выводили маркером эту выцветшую надпись: «Кирка — моя дырка». Нам с Жижей лет по шестнадцать было, и мы в порядке пивного афтепати украшали унылый бетон. Жижа тогда хлопнул по плечу: «О, братан, вот это ты его чморнул», а я чуть не обоссался от страха. Потому что узнай кореш, как от этого «моя» внутри все замерло, и заныло, и стало горячо между ног, мне пришлось бы менять место жительства гораздо раньше.       Он видел, как спустя год Жижа затаскивал Кирилла за пустую трансформаторную будку.       Он видел и меня — парализованного страхом малолетнего ублюдка, стоящего за углом и не знающего, что делать.       На пороге перекосоёбленного дома нас поджидает вдова отца Георгия, Мышкина-старшая: ситцевая косынка, безрукавка в горошек и тухлого цвета юбка в пол.       Попадья целует дочь и глядит за спину своему сыну:       — Макарушка! Ты ли это?       Я ли это, действительно? Нет, наверное, уже не совсем. Макар, которого все знали, остался там, на расплавленном под солнцем шоссе, возле указателя на поворот «Самвел».       — Здравствуйте, теть Люб.       Она щедро одаривает меня порцией едкого женского пота, хватает цепкими пальцами за уши и несколько раз целует, прижимаясь к щекам пергаментными губами.       — Мы поломались, мам, — поясняет за меня Ленка. — А Макар починил.       — Господь смилостивился над грешником и послал тебя, сынок, — голос попадьи перестает источать елей и становится почти прокурорским, стоит ей заметить припаркованную «бэху»: — Твоя машина?       — Нет, конечно. Рабочая.       — И слава богу. Не гонись за мошной, а обратись в сердце свое, ибо там богатство, что вору не украсть и моли не побить, — нараспев произносит она, спешно крестит меня, Ленку и крестится сама, кланяясь куда-то в дом. — Ну, проходите, чего на пороге-то.       Попадья скрывается в вязкой темноте старого дома, и Ленка говорит:       — Заходи, — а потом пинает Кирилла: — И ты заходи, грешник.       Половицы скрипят, внутри полумрак, как в церкви, пахнет каким-то супом, со стен взирают православные лики. С укором взирают: покайся, Макар. Руки твои в крови, душа черна, как выхлоп ВАЗа. Зачем ты ступаешь в этот дом?       — Мам, поставь ужин! — орет Ленка. — А мы с тобой, давай-ка, сюда.       Она затаскивает меня в тесную уборную, Кирилл тенью шмыгает мимо.       Закрыв дверь, Мышкина наваливается на меня своими огуречными грудями, хватает за жопу и лезет целоваться — губы у нее уже подмазаны красным.       — Мака-ар… Я ведь одного тебя всегда любила…       Видимо, придется ее ублажить, иначе хер она подтвердит, что я у них был. Я мацаю ее мягкие сиськи, а потом поворачиваю лицом к ржавой ванне и задираю юбку. Лучше уж здесь, чем под иконами.       — Что за терки у теть Любы с Кириллом?       Закрыв глаза, веду кончиками пальцев по рыхлой ляжке. Господи, сколько раз я представлял, что пялю его вот так, в ванной…       — Она думает, это кара ей за грехи, — хихикает Ленка. — Они-то с батюшкой о сыне-звонаре мечтали.       … На верстаке в сервисе. На кровати. В кухне.       — О звонаре? В смысле?       — В коромысле, — Ленка стаскивает трусы на бедра и подставляется. — Но не судьба. Ему бы сидеть при ней да при пенсии, а он, вишь, в колледж подался. Чужие деньги считать. Дурачок, возомнил себя бухгалтером.       … В машине, посадив на колени. В своем кабинете на рабочем столе.       Я думал о нем всегда, с каждой ебучей проституткой думал. Я и с Ленкой-то замутил из-за него. На свою голову.       — Ты матери про аборт не сказала?       — Чо я, дура? Она ж меня выгонит.       Дверь в сортир распахивается.       Кирилл смотрит на нас, беззвучно открывая рот.       — Свалил отсюда! — Ленка подскакивает, судорожно одернув юбку, кидается на меня: — Ты чего щеколду не закрыл?       — Закрыл. — Я устало поправляю ей подол. — Я вазэктомию сделал, Лен. Так что залететь второй раз от меня не получится.       — Мразь, — выплевывает она. — Не прощу тебя никогда!       — Елена, не суди, — распевает за дверью тетя Люба, — ибо один только Господь право имеет грехи прощать.       — Мам, хорош, а? Задолбала! — с дрожащими от злых слез глазами Ленка бросается из уборной. — У тебя сын есть! — продолжает она орать в глубине дома. — Чего ты ему проповеди не читаешь? Вот, ей-богу, завидую ему иногда!       — Не отмолили мы с отцом Георгием Кирилла…       Открыв кран, я набираю в ладонь ржавчины и плещу в горящее лицо. Снаружи какая-то возня и Ленкино шипенье:       — Куд-да ты, придурок, намылился…       С мокрым лицом выскакиваю из ванной и натыкаюсь на картину маслом: Ленка пытается выдрать у Кирилла из рук здоровенный черный рюкзак.       — Руки убрала!       Силу рассчитать не получается, и Мышкина валится в обнимку с рюкзаком на пол, а я успеваю ухватить ее брата за плечо и сжать пальцы. Рывок выходит слишком грубым, и, наверное, болезненным, потому что Кирилл шипит и спотыкается. Слева дверь, и мы с ним вваливаемся в какую-то полутемную, с занавешенными окнами комнату. Я мельком замечаю его лицо — злое и растерянное, с перекошенными на переносице очками, будто его застукали за дрочкой. Кто-то ломится за нами, но мне сейчас не до разборок:       — Свалила отсюда!       Нельзя, нельзя было его трогать! Вот только остановиться я уже не могу.       Толкнув к стене, успеваю перехватить за правое запястье, а другой рукой крепко сдавливаю челюсть, так что щеки Кирилла становятся пухлыми, как пирожки, а рот сжимается уточкой. Все это хоть и занимает считанные секунды, но очень смахивает на драку, и внутренне я готов получить коленом в пах, когда в эту его уточку тыкаюсь губами.       Мы оба замираем. За стеной громко молится попадья, воет белугой Ленка.       В пах я не получил, это уже неплохо. Но что дальше? Я понятия не имею, только знаю, что у меня хер из трусов лезет. С шестнадцати лет я мечтаю присунуть этому парню, но почему-то мне кажется, что сейчас до этого ой как далеко и в любой момент можно все испортить. Поэтому осторожно разжимаю пальцы, освобождая челюсть, и одновременно трогаю языком его зубы. Сначала так.       Ну, смотри, не страшно же.       Кирилл постепенно как-то весь обмякает, и тогда я наваливаюсь грудью на его не шибко рельефный передок, не давая сползать по стене. Срываю с него очки и целую уже нормально. И, бляди небесные, он вроде отвечает. А потом одна его ладонь оказывается на моей пояснице, а другая на затылке, и для меня это самый лучший сигнал.       Расправившись с пуговками целомудренной рубашки, сам складываюсь рыбкой, давая стянуть футболку. Мы снова целуемся, жадно и торопливо хватаем друг друга, то и дело стукаясь зубами, но сейчас одной рукой я могу его гладить, время от времени задевая сморщившиеся, твердеющие под пальцами маленькие соски. Это так странно и неожиданно приятно — ласкать абсолютно плоскую грудь, хотя я сам такой же, только крупнее раза в полтора. Другая моя рука на его ширинке — под ней все горячее и плотное, но я ничего не делаю — просто держу ладонь там. Очень невинно, будто всего лишь прикрыть хочу. Кирилл мнет мне спину, плечо, и наконец слегка выгибается, пытаясь потереться пахом.       Я отстраняюсь. Не знаю, какой вид сейчас у меня, но у него совсем обдолбанный. Он шумно дышит и, свесив голову, начинает неуклюже ковырять одной рукой застежку на брюках. Я приподнимаю его подбородок и стараюсь говорить членораздельно:       — У тебя? Было? С парнями?       Мгновение Кирилл всматривается, а потом отрицательно мотает башкой, и я выдыхаю.       — У меня тоже.       Молния поддается, и брюки сползают ниже колен. На серых вздыбленных боксерах темное мокрое пятно. Он готов, а у меня и подавно яйца уже звенят. Но я вдруг понимаю, что не могу так. Я — не Жижа, и хоть здесь не хочу чувствовать себя подонком.       — Кирилл. Давай. Честно. Я. Тебя. Сейчас. Трахну, — выдавливаю я. — Ты. Понимаешь? Засуну. Свой. Член. Тебе. В… в…       Пока я отлавливаю слово, он переступает ногами, выпутываясь из брюк, и уже тянет вниз резинку трусов. Я останавливаю его, перехватив за запястье.       — Словами скажи. Ты. Хочешь?       Он поднимает на меня дурной взгляд, прикусывает и отпускает губу. Дергано выписывает пальцем в воздухе: «С 13 лет».       Пока мне этого достаточно.       — Подожди.       Я скриплю пряжкой ремня, глядя Кириллу в глаза. Какой же он, блядь, хорошенький. Гладкий и притягательный, как свежая, только что вынутая из фантика карамель. Совсем не похож на тех парней-кувалд, с которыми я привык иметь дело. Его хочется трогать. Ему хочется позволять трогать себя.       Приспускаю по бедрам джинсы вместе с трусами, вываливая горячий текущий член. Наконец я могу сделать то, о чем давно мечтал: собрать с шеи светлые волосы, едва коснуться губами бледного лба и мягко надавить на макушку, заставляя опуститься на колени. Тонкими своими пальцами он стаскивает до пола мои джинсы, помогая снять. Я сажусь на край кровати, расставив ноги.       Когда он берет в рот и втягивает щеки, скулы заостряются. Не знаю, кому молились его родители, зачиная Ленку, но Кирилла явно коснулся крылом какой-нибудь ебучий херувим. Я опускаю веки и дышу, дышу, дышу. Чертов поповский сынок.       У него и волосы шелковистые. Он посматривает на меня и наверняка ждет, когда его заставят взять глубже, но я опять лишь слегка жамкаю макушку не принуждая. Мне нравится, что он сам старается изо всех сил. Рот, горячий и мокрый, скользит по стволу ближе и ближе к паху, пока Кирилл не давится, щекоча головку. С уголка рта по подбородку стекает слюна, и я собираю ее большим пальцем.       — Иди сюда.       Он заползает на меня — весь раскрасневшийся, с припухшими розовыми губами — просто бери и еби. Я запускаю руки ему в трусы, стискиваю вместе половинки — поджарые и аккуратные, будто специально под мои ладони. Здесь мой опыт с бабами обнуляется — то были рабочие многоразовые дырки, — но что и как все-таки примерно понятно. Мокрыми еще от слюны пальцами нахожу анус. Кирилл мычит и стыдливо утыкается лбом мне в грудь, пока его мышцы сокращаются, нежно обжимая мои фаланги.       Сейчас я уже жалею, что не стащил с него боксеры сразу, потому что когда доходит до дела, выпутывать из них чужие непослушные ноги — то еще развлечение. В итоге что-то трещит по швам, но боксеры все же оказываются на полу, а Кирилл — и это главное — на моем хуе.       У него становится напряженное и немного испуганное лицо, и остается надеяться, что губу он закусывает не от боли, когда я втискиваюсь скользкой от слюны головкой. Он весь непредсказуемый и разный: мягонький и горяченный там, а тут тычет мне в грудь острыми локтями и сжимает кулаки. Чтобы резко не дернулся, я придерживаю его под ягодицы и бестолково бормочу:       — Тихо-тихо-тихо. Ки-ира, девочка моя. Все хорошо.        Хочется, очень хочется, чтобы ему было хоть на йоту так же хорошо, как мне. Потому что у меня в голове в этот момент открытый космос. Черная дыра, в которой нет ни одной связной мысли, кроме тягучей расплавленно-карамельной: Кирю-ю-юша. Эта дыра разрастается, когда Кирилл, поглаживая свой член, осторожно приподнимает и опускает бедра.       Я предупредил, поэтому с чистой совестью рывком переворачиваю его на спину и подминаю под себя. Впрочем, судя по каменному стояку и с готовностью взметнувшимся ногам, он вовсе не против.       — Вдохни, — зачем-то говорю.       С каждым моим толчком поповские простыни сбиваются под его спиной гармошкой, и когда вскоре Кирилл начинает стонать, приходится зажать ему рот ладонью. Он прикусывает мой мизинец и смотрит дико из-под сведенных домиком бровей. Прости, детка, отпустить не могу — им точно не стоит это слышать, достаточно скрипящей на весь дом кровати. Но тут уж ничего не поделаешь.       Из комнаты мы выползаем уже в сумерках. Ленки не видать, зато матушка Люба встречает нас с непокрытой головой и крестиком в руке.       — Под иконами! — скрежещет она, сверля из темноты полубезумными глазами. — Не прощу!       Я загораживаю от нее Кирилла.       — Бог простит.       И шарахаю напоследок дверью с такой силой, что слышно, как внутри с гулким стуком падают со стены иконки.       В машине в бардачке мы находим ручку и блокнот.       «Ты сказал с 13», — пишу я и передаю блокнот Кириллу.       Он загадочно улыбается и царапает неровным скачущим почерком: «Я бы хотел чтобы тогда это был ты».       И смотрит на меня. Будто ждет чего-то. Сухо сглотнув, я забираю у него ручку.       «Прости».        «За что? Ты думаешь он меня трахнул?»       — Нет?! — вслух вырывается у меня, а Кирилл уже торопливо калякает свои каракули: «Я знаю потом все болтали что поповского сынка трахнули. Я глухой но у меня есть ноги руки и зубы. Не было ничего».       Мне кажется, что сейчас это я — тот, кто имеет право простить и отпустить все грехи мира. Подрагивающими пальцами я достаю телефон и набираю Павлика.       — От Самвела пока ничего, — виновато сопит тот.       — Отбой, — говорю я. — Слышишь? Отдаем кейс полковнику. И кстати. Я нашел нам бухгалтера. Идеального.