а любовь это как

— А любовь это как? Маленький Джисон жует нижнюю губу. Мама молчит дольше минуты, и ему начинает казаться, что он спросил что-то очень глупое. — Это когда в одну секунду ты чувствуешь себя самым счастливым на планете, а в следующую тебе кажется, что твои ребра сломаны. Мама смотрит на фотографию, стоящую на столике перед диваном: она, незнакомый Джисону папа и маленький сверток, в котором прячется он, только недавно родившийся. Она улыбается, но как-то неправильно, Джисону смертельно не хватает чего-то в этой улыбке, но он пока не очень хорошо разбирается в эмоциях и чувствах, хотя и догадывается, что мама выглядит так из-за мужчины с фотографии. Из-за папы, поправляет себя Джисон, хотя ему и странно так называть кого-то, кого он никогда не видел. Папа умер, когда ему было три месяца. Джисон пока еще не очень понимает, что такое «умер», ему семь, вообще-то. — А любовь это как? Джисон вспоминает, как выглядела мама в тот последний вечер, когда он ее видел. Уложенные во что-то причудливое, но очень красивое, волосы, вечернее платье и красная помада. Губы были по-странному липкие, когда она поцеловала его в лоб и сверкнула улыбкой на прощание, прося не играть в приставку до утра. Она начала выбираться на свидания, когда Джисон заканчивал старшую школу, и он был самым счастливым. Она сияла и больше не смотрела на фотографию с отцом с той тяжелой грустью, как в детстве, только с нежным тоскливым теплом. Она сияла, и плакала теперь куда реже, чем раньше. Но Джисон все равно не только сейчас, а сколько себя помнит, считал, что она была воплощением любви каждую секунду. Даже когда задыхалась в слезах на кухне, даже когда Джисон замечал тонкие красные полосы под рукавами ее широких домашних рубашек, даже когда Джисон сидел с ней, мертвенно-бледной, в ванной в ожидании скорой. Джисон, сколько себя помнит, готовился к ее смерти просто на всякий случай, и едва пережил первые месяцы после похорон, когда мужчина, везший ее в театр, не справился с управлением. Он поднимает взгляд на нового знакомого. Джисон опоздал на пару по химии, ему не дали привычно сесть с Чаном и отправили за первую парту к парню, которого он пару раз видел в коридорах. Его даже слушать не стали, когда он посмел заикнуться, что все проекты по химии выполнял со своим лучшим другом (потому что сам ничего не смыслил), и теперь они с Минхо вместе сидели, грустно пялясь на лист с темой проекта: «Человеческие чувства как химические реакции — любовь». Они знакомы четыре минуты тридцать шесть секунд, поэтому Джисон медленно моргает и очень серьезно произносит: — Это когда в одну секунду ты чувствуешь себя самым счастливым на планете, а в следующую тебе кажется, что твои ребра сломаны. Минхо ничего не говорит, только возвращает взгляд к листу, такому же белому, каким только что стал он сам. Джисон думает, что вот так пугать незнакомцев все-таки не очень честно и правильно и начинает показательно ныть о том, что им досталась самая скучная тема. Минхо его поддерживает, дуясь и складывая руки на груди, но краска его лицу не возвращается. — А любовь это как? Джисон хочет посмеяться над Чаном, но он занят тем, что пытается протереть лицо от потекшей подводки после трехчасового сеанса рыданий. Старший честно пытался выяснить, что случилось, когда пришел, но Джисон только отфыркнулся, переводя тему к тому, с чем изначально Чан завалился в его с Минхо квартиру. Он выглядит ужасно смешным с краснеющими кончиками ушей, вдруг разучившийся смотреть в глаза при разговоре и заламывающий пальцы. Он влюбился, и Джисон ужасно рад за него. — Это когда в одну секунду ты чувствуешь себя самым счастливым на планете, а в следующую тебе кажется, что твои ребра сломаны, — он несколько секунд смотрит на застывшее лицо Чана, а потом щелкает языком и щурится. — Я это в каком-то фильме видел, красиво, а? — Ты дурилка. Чан дуется. Он все еще краснеющий и заламывающий пальцы. Джисон думает, что любит его сильно-сильно, и это, слава богу, не то, что может причинять боль. — Не знаю, мне кажется, любовь — это двадцатичетырехлетний парень, съевший все свои губы и боящийся сказать кому-то очень важному что-то очень важное. — Сон! — Напиши ему, — он тянется, чтобы растрепать чужие кудри, а потом садится рядом и дает Чану в руки его же телефон. — Ты ему тоже нравишься, давай же. Джисон думает, что у нормальных людей любовь это, если не бабочки в пищеводе, то что-то теплое и мягкое, что-то, что заставляет хотеть жить. Возможно, это то, что чувствовала мама незадолго до смерти к тому мужчине, с которым попала в аварию. У Джисона бабочки какие-то мерзкие, они съедают его изнутри и гнездятся на сломанных ребрах вместо того, чтобы помогать им восстанавливаться. Но Джисон сам виноват, что жить не очень-то хочется, и что ему хватает одного недовольного взгляда или слова в свою сторону, чтобы разрыдаться. Он знает, что Минхо не имеет ввиду ничего плохого, когда говорит что-то резкое или просто не очень сильно Джисону нравящееся, но он не может удержаться от слез и от тонких красных полосок под рукавами его домашних широких рубашек. — А любовь это как? Минхо смотрит на тонкое кольцо, которое носит с тех пор, как сделал Джисону предложение, проворачивает его на нитке и прячет под ворот свитера. Его младший брат тушуется, решив, что спросил что-то, что нельзя было спрашивать, потому что он молчит слишком долго. Зря он, наверное, приехал домой после похорон. Мама зовет их откуда-то с первого этажа и семилетний Феликс убегает, уже забыв про вопрос. Любовь это Джисон. Не вылезающий из кровати неделями, носящий только рубашки с длинными рукавами и улыбающийся редко, но невозможно ярко и красиво. Джисон с его вечно потекшей от слез подводкой, обкусанными ногтями с облупившимся черным лаком и умирающим тамагочи, потому что он «едва ли способен заботиться даже о себе». Любовь это когда в одну секунду ты чувствуешь себя самым счастливым на планете, а в следующую тебе кажется, что твои ребра сломаны, думает Минхо, и ему кажется, что обломки вспарывают его внутренности.