За кадром нашей истории

Ватрушкина уютно ежилась под одеялом и медлила открывать глаза. Утро входила в комнату ярким праздничным облаком. Точь-в-точь как год назад, приезжая в школу, нежилась дош в теплом невесть в какие лучезарности плывущем корабле кровати. —Денек! Ого, вот денек!....— и ликующе заорал Феля через небольшое окно: — Дош, ты что все ещё спишь?! Едва ли не от этого богатырского покрика проснулась Элли, перепуганно воззрилась на настенные часы, весящие рядом с уютной кроватью, но тут же успокоился, сообразив, что не опаздывает, и блаженно потянулась. — Ого-о-о!... Доши-и-ик! Слащаво пропел Феля. Подняв на нее глаза, подивилась: — А, чёрт!— в гневе проговорила хриплым голосом. — Я вас, чертей, ещё из окна дербану!— и вместе ответа послышался громкий смех двух чудил:— Завтра, может быть, начиналась иная жизнь, да такая....Ватрушкина смирилась, зажмурилась, валясь на взничь в подушки, и предалась мечтаниям. А было о чем...избить Александра, навалять Дубровскому и главное куча-а конфет. Кроме того, томился у Елисея в школе сын. Неувядаемый рыцарь. И уже видела Ватрушкина этого Данечка, не видела, а чувствовала это прикосновение. Лицо у него...ну, какое у него лицо? Волосы — темными кудрями на лоб. Около то-ли узких глаз — такие черные, застоялых...и весь Даня— этакой милый, заботливый дед инсайд. Подойдёшь, дотронешься ладонью до теплого...тут полезли в голову доша разные приятности, такие что невозможно было лежать. Вскочив волчком из-под одеяла и, обжигая ноги об ледяной пол, затопала в ванную комнату схватив по пути свою школьную форму. Умывшись и в полном готовности дош направилась на кухню откуда доносились уже некие голоса. Кухня в коммуналке не была уютной и своим интерьером только подчеркивала разрозненность. С правой стороны помещения находилась плита, раковина и смеситель, шкафы для хранения посуды закрывались на замки и самое главное это был кухонный гарнитур производства ГДР с которым женщина добивалась у своего неозадаченого мужа. В кухне висело по несколько лампочек и свет включался из комнат - в каждой комнате был свой электрический счетчик. Каждое утро в доме начинало звучать радио с гудками, а затем Гимн СССР. Так же не было исключений и в это утро, войдя на кухню глаза доша озарил жёлтый теплый свет лампочек, протерев глаза девочка прошла к столу, за котором сидела Александр и Дубровский о ком она только совсем недавно мечтала придушить, сами дети доедали свои порции перловки запивая чай ​​с хлебом и маслом, задорно улыбаясь сонному другу и соседу. Вагон сильно качало. Ватрушкина сначала стояла-стояла да и от нетерпения стала ходить по метро с одной стороны на другое переступая от ноги на ногу, ей богу как ребенок. — Да дош же, ступай доставай билеты, а то слезу, сейчас слезу.— заныл Дубровский зарывшись лицом в плечо Фели. И вот она долгожданная станция, спрыгнув на площадку в глаза бросился Зуба а точнее Зубайру-Гаджи, не высокий и не низкий парень, приятный характер. Зуба — был человек справедливый и умён. В будущем Зуба мечтал делать гробы и жить на кладбище, приколачивать рюш к бортам и жестяных херувимов на крышки. А пока у Гаджи есть талант, как то раз на урок он принес маленький гробик сделанный за глаза на его возраст, и безо всяких влезал и ухарски растягивался в нем на колючих, щекотных стружках, так он напугал Эмилиевича Николая, что ели из ступора выводили. Так мы дошли в школу вчетвером, весело болтая о каннибализме. Она вошла в класс, кланяясь и в то же время озирая всех страдальческими, бесцветными глазами, высокая, выпрямленная, ершистый человек. Положив журнал в кафедру, Мария Алексеевна крякнула, словно скомандовала, она мерила класс гневными шагами. Мария Алексеевна гневно цокнула . — Где Александра и Элли?! — чуть не криком произнесла пожилая женщина. Класс повис в гнейной тишине. Самая страшная расплата ждала впереди— сгребать всю эту злость. И тут послышался грозный стук мела, а в ее руках этот мел стучал, как ружье. — Эди-ница! Плюс! Эди-ни-ца! Джи не была способна и восприимчива к математике, тут вытекли все мысли, было слышно только скрежет ее дыхание и стук мела, и вот однажды дошла очередь и до меня. После невыносимой тишины она назвала мою фамилию. Помню, как отчаянно и трудно выплыла я, именно выплыла, как на середину реки, в пустоту перед классом, этот замогильный утренний вкус... — Пиши-те! Скомандовала Мария. — два поезда вышли... Мне представился разлучный поезд, который увез меня с родного места в Корею... И все же я боролась с собой, пытаясь хоть что-то начерти на этой болотной поверхности, не слыша не кого и ничего, тыкая на доску мелом, и вот....Мария Алексеевна с отвращением закатила глаза и, наконец, не выдержала: — Фе, какая чепуха! Садись. Два. А в моих ушах это было так протяжно и клеймяще: дэ-ва! Вся жизнь пронеслась перед глазами, мои милые корейцы. Плавучим шагом проходя глазами мимо парт, глаза полных искренних сочувствий, я дошла до заветного места. И я села. И все же, этот урок закончился без происшествий, зазвенел звонок, на этой перемене у меня был шанс заскочить в столовую. Зайдя в столовую, можно обнаружить большой выбор еды – всякие бульоны, каши с курицей, котлеты, разнообразную выпечку… Повара готовили очень вкусно, обед был всегда комплексным: первое, второе и компот. Что не поддается сравнению ни с чем, так это ароматные коржики и творожные сочники! Они всегда были рассыпчатыми и нежными, и стоили всего 8 копеек. Помимо коржиков и сочников, конечно, была и другая выпечка в столовой, но коржик покупали дети чаще всего. Очередь в буфете была всегда огромная, и этот же случай не был исключением.