Никаких таблеток

В помещении тусклая лампа еле-еле освещая окружающую среду вокруг себя, изредка моргает, напоминая о нужной замене на новую, которую конечно никто не осуществит. Голова парня сильно кружится, создавая дезориентацию и тревожность. Живот крутит от голода и влитого количества алкоголя вперемешку с веществами. Он слегка сгибается и дёргает рукой от накатившей боли в совокупности с эйфорией. Зажмурив глаза до звёзд, выгибается обратно и прижимается к стене хрупкой спиной. Пытаясь сконцентрироваться на чём-то, дабы хоть как-то вернуть возможность видеть предметы вокруг себя и остановить звон в ушах, прислушивается к музыке, которая приглушённо звучит из центра этого поганого клуба.

«Слышишь ли ты на своём полуострове Грозу на моём Васильевском острове? Капли дождя врезаются острые В листья, это не просто ведь Рваные, влажные, смятые простыни В раны сплошные, губы искусаны.»

Расслабившись от размеренного ритма песни и слегка монотонного голоса, Данила закидывает голову наверх и переводит дыхание. Приоткрыв глаза, замечает зеркало перед собой. Оно не самое чистое, запачканное то ли кровью вместе с брызгами воды, то ли отпечатками пальцев и дыханием. Оперевшись обеими руками на раковину, всматривается в силуэт, что стоит напротив. Худощавая тушка в свисающей как тряпка футболке смотрится весьма свободно. Пряди волос, что когда-то были насыщенными и ярко рыжими, сейчас же стали тусклыми, выцвели будто, небрежно зачёсаны на одну сторону. Опухшее лицо, непонятно от чего, скорее в совокупности всего и мутные тёмно-синие глаза. Как будто пёс, прекрасно всё знают и понимают, но молчат. Образуют собой звенящую тишину, которая обычно гудит в ушах создавая головную боль или сводит людей с ума. Он знает, что сделал, кому сделал, но не знает, что делать дальше. Уже две недели точно он слоняется по притонам и засранным клубам, где по углам раскиданы шприцы и упаковки от всяких пряностей-гадостей, постоянно орёт музыка и вокруг из напитков только алкоголь. Это пугает, потому что несвойственно для Дани совсем. Раньше же дома сидел каждый вечер, бережно готовил на ужин блюда разные, встречал парня с тяжёлым взглядом карих глаз, что лениво стягивал вансы и говорил как устал на съёмках. Замечал Данилу в фартуке, который непринуждённо стоял в дверном проёме и сразу выражения лица его менялось. Становился нежным таким, и смотрел с трепетом, отчего Даню вело невероятно. Подходил, обнимал за талию и утыкался лицом в ключицы веснушчатые. Говорил, как любит, а после вовлекал в ряд нежных поцелуев, ласкаясь к рыжему словно кот большой и пушистый. А внутри у Кашина горело всё, кричать хотелось, как любит шатена, как на всё готов ради него, как хочет навсегда остаться с ним, лишь бы счастлив тот был. Потом кутались оба в плед и макушка тёмная на грудь к нему ложилась. Сам же фильм смотреть хотел, выбирал сидел, а тут лежит обнимая крепко и нежно парня, посапывает себе под поглаживания волос каштановых. Растрёпанная причёска выглядела просто и забавно, что нравилось очень парню. Было очень хорошо рядом с ним. Данила знатоком по фильмам стал, а на вопросы Руслана: «Чем закончилось?», всегда смущённо посмеивался и с улыбкой рассказывал коротко. Такой мягкий и домашний Тушенцов в сердце запал навсегда, въелся глубоко в душу и сидел себе там. Всегда комплименты говорил Кашину, что готовит мол вкусно, выглядит потрясающе неповторимо, особенно копну рыжию любил и глаза изумрудные. Тёрся о него как кот постоянно, а Даня и не против был, лишь обнимал сильнее и говорил как сильно любит.

«Если-бы я обнимал тебя крепче Я бы сломал тебе позвоночник. Помнишь-ли ты, как мы шепчем Друг другу ночью..»

Но любовь живёт три года, как мама Светлана говорила парню маленькому часто. Не дожила. Ушёл, сказав, что устал от всего, от всех. Нет ничего больше, нет нас, нет кофты баленсиажной в шкафу, которая одеколоном Данилы пропахла насквозь, нет таблеток в комоде, которые при приступах всегда под рукой были, нет кота пушистого и нежного. Всё закончилось. Немногословно и неожиданно. В тот вечер слёз пролито много было из глаз, что приобрели тёмно-синий цвет. Посуда побита вся целиком, лишь осколки по плитке кухонной разбросанны, а он ходит, ему хоть бы хны. За ним следы остаются кровавые, ступни жжёт сильно, но не сравнится с болью той, что внутри чувствуется. Как будто Кашина на части расчленили и порезали соломками в салат зимний, сердце вырвали и кинули в угол, волосы вырвали все, ничего не осталось живого. Пепельница забита была полностью, пришлось на ковёр красный советский, винстон синий кидать, да и в принципе всё равно глубоко на ковёр этот. Рыжего здесь больше ничего не держит, ни в квартире небольшой, ни в мире этом огромном, но бездарном и безнадёжном. Никого не осталось, для кого он просыпался бы каждый день, щурясь от света солнца, что проникает сквозь щёлку между штор. Если погода пасмурная и солнце не светит, то смотрит снизу на звезду свою главную, что сопит ещё. Лежит на груди тёплой и чувствует размеренный стук сердца. Нравилось счастье дарить и получать, любить и готовить для человека, который вытащил тебя на свет и показал, что такое жить. По гроб обязан был шатену, что всегда смущался от взгляда "щенячьего" зелёных глаз, отводя взгляд и натягивая улыбку искреннюю. Пустота — вот, что сейчас обитает внутри Кашина. Нет больше человека этого рядом. Единственного, что держало здесь его, что приносило мотивацию и позитив, вдохновляло на многое. Дальше ничего нет, только безысходность и неизвестность. Не хотел ничего. Жить не хотел, стоять у ледяной раковины, юзать порошки и упарываться таблетками. Не хотел спиртное горькое это вливать в себя, дрожать каждый раз, когда пора бы уснуть в кровати, а не сидеть на полу балкона, обхватывая колени руками и сходить с ума.

«Нет, я не забыл ещё твоего вкуса, Я не забыл твоих прикосновений, Я не забыл ещё твоего запаха. Чтобы забыть, нужно только терпение Так и пошло терпение нахуй.»

От нахлынувших воспоминаний хотелось схватиться за голову и закричать сильно-сильно, чтобы все слышали. Чтобы он слышал. От боли ноги подкашивались и ватными становились. Всё тело ломить начало, а перед глазами резко стены поплыли. Они меняли цвет и переливались, опора из под ног постепенно уходила, кажется парень падал куда-то. От накатившей паники Кашин яростно зажмурил глаза до боли противной и дышать тяжелее начал. Вдруг всё прекратилось. Музыка приглушённая затихла, на ногах стоять ровно начал, звон прекратился, будто протрезвел резко. Удивившись, рыжий приоткрыл глаза и успокоился. Вокруг было поле, стоял он рядом с лесом негустым. Зелёная растительность издавала благоухание свежести и утренней росы, насыщенно блестела на заходящем за горизонт солнцем и чуть колошилась от прохладного ветра. Было тепло и красиво вокруг. Ярко-красный горизонт переходил в оранжевое небо, создавая приглушённый цвет. Одуванчики, ромашки и другие полевые цветы заселили территорию невысокой травы. Повернув голову, Данила обомлел. Руслан абсолютно спокойно стоял на фоне заката и наблюдал за чужими действиями. Его карие глаза блестели янтарным оттенком, а припухлые губы были слегка прикусаны. Томный взгляд скользил по рыжему, отчего бездействие стало раздражать. Такой красивый до смерти Тушенцов заставлял под дулом пистолета сердце биться в бешенном ритме и, чуть ли не выскакивать из груди, а оно и не против было. Помешкав, Кашин медленно подошёл близко к шатену. Смотрели они прямо друг другу в глаза, наслаждаясь атмосферой и уютом этого момента. — Руслан, я... — Голос резко задрожал и оборвался. Заканчивать мысль Кашин передумал. Он так скучал. Скучал по каштановым отросшим прядям, которые развеваются от лёгкого ветра, по шее татуированной и такой изящной, по глазам тёмным и чувственным, по губам влажным. По Руслану. Аккуратно приобняв того за шею, кисть с татуировкой черепа придвинула Тушенцова ближе. Они упёрлись друг в друга лбами, а носы аккуратно соприкасались меж собой. Горячее дыхание чувствовалось на губах, а тепло чужого тела, что находилось так близко, согревало как никогда. Кашин прикрыл глаза, и расслабился. Он очень устал за это время и всё ещё надеялся на то, что всё наладится. Что это всё случится, что он будет снова с шатеном рядом засыпать, ужин готовить, шептать нежности на ухо и наблюдать спящего, спокойного парня. Руслан неспеша сокращал расстояние между губами, и чужие, столь желанные слегка соприкоснулись.. Звон. Резкий звон, отдающий в висках, заканчивающийся где-то в пятках. Дышать тяжело, живот всё ещё тянет от мягкого Тушенцова, что только что маячил перед глазами. Поёрзав, Даня понял, что сидит на чём-то холодном и твёрдом. Разинув очи, он увидел ту же картину, что наблюдал несколько часов до этого. Опять зелёная плитка, опять раковина, зеркало, приглушённая музыка. Он один. Совсем один.

«Никаких таблеток, никаких терапий Ничего никогда, ничего никогда не терпи Никаких таблеток, никаких терапий Ничего никогда, ничего никогда не терпи.»