цветные сны

В огромном послеконцертном зале уже совсем пусто и не горит свет, но отчего-то горят пару софитов, частично освещая сцену, на краю которой ты сидишь. Сколько ты тут сидишь, одному Богу известно: пять минут или целую вечность. Или чуточку больше, чем вечность. Она появляется из дыма, как Пугачёва во времена айсберга в океане; как истинная любительница кальяна; как женщина, умеющая эффектно появиться при любых обстоятельствах. Но ты не сразу обращаешь на неё внимание, замечая краем глаза лишь спустя секунд двадцать и почему-то не придавая значения этому дыму, туману, этим издержкам режиссёра, который любит дешёвые спецэффекты. - Почему ты в белом? - первое, что ты спрашиваешь, обращая внимание на её белоснежное платье. - А ты? - переспрашивает она, вынуждая тебя обратить внимание и на то, что ты тоже в белом костюме, - Может, дресс-код такой? Она приземляется рядом с тобой на край сцены, свесив ноги вниз и осмотревшись вокруг. - Это сон, да? - ты быстро обо всём догадываешься, несмотря на столь реалистичную картинку. - Я не знаю, - честно признаётся она, по правде говоря, не особо разбираясь в тонкостях сновидений. А ты разбираешься только в цветных. Сотни пустых кресел свидетельствуют о том, что концерт давно закончен, да и был ли он вообще, тот концерт? Тот твой очередной концерт, на который она не пришла. Ты молчишь, явно о чём-то думая и пытаясь осознать, что это сон, чтобы не доверять происходящему и впоследствии не так больно падать по пробуждению. Ведь её не может здесь быть, как, впрочем, и тебя самого. После концертов ты предпочитаешь ехать прямиком в аэропорт или отсыпаться в номере отеля. - Как ты? - всё-таки спрашиваешь ты, раз уж вы оба здесь; раз уж так вышло, - Тебе уже легче? Она усмехается: что ты собираешься делать с её ответом на вопрос? И какая вообще разница, легче ей или тяжелее? Какое тебе дело? Почему ты спрашиваешь? - Нормально, - отмахивается она, уже научившись справляться со своими эмоциями. К тридцати шести годам уже давно пора. - А ты как? - А я уже привык, - привык к тому, что вне зависимости от погоды, ситуации в мире и собственного самочувствия у тебя тоже всегда всё нормально. Твоё подсознание играет с тобой жестокие игры, в которых она играет главную роль. Говорят, что человеку снится то, о чём он много думает, или то, что его подсознательно беспокоит. Но о ней ты не думаешь. И она тебя точно уже давно не беспокоит, как и ты её. Стало быть, всё происходящее – просто совпадение? Просто побочки от снотворного. Просто ты никогда не признаешься, что скучаешь по ней. Она пытается сосчитать глазами количество рядов в партере, но раз за разом сбивается на двенадцатом. То ли свет плохо падает, то ли математика слишком сложная. Она вообще-то не обязана приходить к тебе во снах: много чести, но что, если это не твой сон, а её? Что тогда? Как вам такой сюжетный поворот? - Мы стали редко видеться, - констатирует она, сопровождая это тяжёлым вздохом. - Тебя это огорчает? - усмехаешься ты, по-прежнему буравя взглядом кресло напротив. - Не знаю, - она пожимает плечами, тоже не до конца определившись со своим отношением к подобного рода галлюцинациям. Или снам. - Видишь вон тот балкон? - неожиданно говоришь ты, вынуждая её поднять голову и посмотреть наверх, - Ты с него чуть не свалилась в 2015... Свет софитов, как по заказу, перемещается на балкон, освещая то самое место: такое значимое для тебя и такое обычное для неё. - С чего ты взял, что это он? - она невесело усмехается, недоверчиво глядя на указанный тобой балкон. Она, возможно, этого даже не помнит, но ты наивно полагаешь, что это ваше общее светлое воспоминание. Если, конечно, светлое. - Я так чувствую, - поясняешь ты, внутренне ощущая, что это именно тот зал и тот балкон, - Какие же мы были молодые и глупые... Сейчас ведь самое время повспоминать о вас прошлых; о вашем прошлом; о вас из прошлого. Прошлого, которое прошло и которого больше нет.

Не отрекаются любя, Ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, А ты придёшь совсем внезапно...

Так ты пел ей тогда, глядя куда-то наверх, где было слишком хреновое освещение. Так ты думал все эти годы: что перестанешь ждать, и она придёт. Но ты перестал, и, конечно, она не пришла. - Говори за себя, - возмущённо отзывается она, - Я и сейчас молодая и глупая... Самокритично констатирует она, тем самым вызывая у тебя улыбку. И возможно, она права. Вы ещё не такие уж и старые, чтоб раньше времени себя закапывать. Софиты начинают слепить глаза, словно становятся чуть ярче, но вы уже привыкли, как привыкли постоянно носить солнцезащитные очки, чтобы отдыхать от яркого света хотя бы вне концертов. На весь зал неожиданно раздаётся третий звонок: ты почему-то абсолютно точно и безошибочно уверен в том, что он третий. И вы не в театре, но это никак не мешает. Ты резко открываешь глаза, испуганно оглядываясь по сторонам и реагируя на зов будильника, что надрывается на прикроватной тумбочке уже секунд тридцать. - Выключи этот мерзкий звук, - доносится недовольный голос с другой стороны, и ты тут же отключаешь звук, вновь погружая пространство спальни в полную тишину. Ты возвращаешься обратно на свою подушку, закрывая глаза и прокручивая в голове сон, что ещё не успел стереться из памяти. Не так быстро. И у тебя не получается снова заснуть, несмотря на оповещение будильника о том, что на часах уже 9:30, и это вполне себе утро. Ты поднимаешься с постели, направляясь в сторону ванной, и невольно замечаешь её туфли, брошенные возле шкафа. И усмехаешься... Маноло Бланик, изумрудный цвет, заострённый носок, сатиновая фактура и чёртовы шпильки, от которых у тебя сносит крышу почти так же, как от разрезов на её платьях. Ты снимал с неё эти туфли сегодня ночью, как когда-то снимал с неё лабутены очень давней весной на своей старой квартире на... в... да, в вашей прошлой жизни. Ты снимал с неё этот ебучий браслет Картье, чтобы беспрепятственно целовать запястья, не натыкаясь каждый божий раз на напоминание об её бывшем. Ты снимал с неё всё, что можно и нельзя, потому что там, где другим нельзя, тебе всё ещё можно. Всё ещё или уже теперь. Сложно. И всё-таки что же значит этот дурацкий сон, взявшийся из ниоткуда? Почему в нём она казалась тебе такой чужой, такой холодной, такой... такой той, с которой вы когда-то однажды разошлись окончательно и бесповоротно? Почему в нём вы снова не вместе? Почему сейчас? Почему опять? Зачем? За что? У тебя нет ответов на все эти вопросы. У тебя нет ничего, кроме внутренней тревоги, нарастающей где-то в области грудной клетки. Ты умываешься ледяной водой, пытаясь смыть с себя весь этот бред. Она всё ещё рядом: ты не избавишься от неё так легко. Скорее, она избавится от тебя, если ты не дашь ей поспать ещё хотя бы минут сорок, поэтому ты не рискуешь и уходишь в гостиную от греха подальше. Но ей тоже больше не спится, и она встаёт минут через пятнадцать после тебя, оккупируя ванную и ещё двадцать минут проводя свои утренние ритуалы в виде патчей и массажа нефритовым роллером, что по идее должны снять отёчность после пары-тройки бокалов вина вчерашним поздним вечером, а по факту они никому ничего не должны. То-то и оно. - Поль, помнишь ты лет семь-восемь назад приходила на мой концерт? - интересуешься ты, возвращаясь в спальню и приземляясь рядом с ней на кровать. - Почему семь-восемь? Я же была пару лет назад в Крокусе, - напоминает она, отрываясь от телефона. - Нет, помнишь, мы вместе были в Тюмени или в Екатеринбурге... я плохо помню город, но сначала концерт был у тебя, а на следующий день у меня, и ты осталась?! - твоя поразительная не до конца пропитая память вынуждает её удивлённо изогнуть бровь. - И что? - уточняет она, желая, чтобы ты закончил свою мысль. - Ты чуть не упала с балкона, - заявляешь ты, вынуждая её усмехнуться, - Помнишь? Она несколько секунд неотрывно смотрит на тебя, словно проматывая все эти годы в своей голове и пытаясь найти нужный фрагмент. Нужный тебе, а не ей. - Не помню, - безуспешно пожимает плечами она, смутно припоминая упомянутый тобою год, - А ты к чему это? Она тогда сидела на противозачаточных и антидепрессантах: прилично набрала в весе, перекрасилась в тёмно-русый и нарастила волосы, а затем обрезала и снова перекрасилась в блонд. В тот год ей было непросто, поэтому сейчас позволительно не помнить того, что помнишь ты. - Мы были такие молодые, - ты неуверенно повторяешь почти ту же самую реплику, будто бы пытаясь проверить и узнать, не снилось ли ей нечто подобное, - А сейчас мне уже пятый десяток, прикинь? Тебя это правда пугает, потому что ты старше, но, вероятнее всего, потому что тебе сложнее примириться с мыслью о том, что время неумолимо. И не щадит ни тебя, ни её, ни вас, ни нас, ни их. Никого. - И слава Богу, - неожиданно заявляет она, - В тридцать три ты был невыносим! - Ой, кто бы говорил, - возмущаешься ты, искренне удивляясь такому «наезду». - А что, не так что-ли? - настаивает она, ухмыляясь. - Знаешь, что? - наигранно серьёзно спрашиваешь ты. - Что? - с вызовом глядя на тебя, уточняет она. Её смех раздаётся на всю спальню, наверняка долетая до конца коридора, когда ты нависаешь сверху, начиная её щекотать, ведь теперь, что бы она ни сказала, она в безвыходном положении. В безвыходно-горизонтальном. Ты целуешь её так, как не способен изобразить ни один сон; ни одна даже самая остросюжетная галлюцинация в разрешении 4К. 3840x2160 в пикселях. Суммарно 8 294 400 Вольт. Но к чёрту эту занимательную математику... - Приходи на мой концерт в июне, - тихо просишь ты, разрывая поцелуй и делая пару глотков воздуха. - Ищи меня на балконе, - смеётся она, проводя рукой по твоей щеке. - В «Зелёном театре» нет балкона, - разочарованно сообщаешь ты. - А у тебя дома есть, - заключает она, вынуждая тебя снова скользнуть рукой под её майку и продолжить свои тщетные попытки защекотать до смерти человека, который не боится щекотки, - Дима! И снова этот её смех... он доносится аж до того послеконцертного зала филармонии, где она всё-таки была и правда чуть не свалилась с балкона, даже если не помнит этого. Или просто делает вид, что не помнит. Так же мастерски и профессионально, как делает вид, что не было всех этих восьми лет. Она успешно справляется с любой реальностью, органично вписываясь в каждые заданные вами обстоятельства. Она меняется с каждым днём, с каждым месяцем, с каждым годом. Она, может быть, всё ещё молодая и глупая, как хотела бы верить, но уже не настолько глупая... и признаться честно, не такая молодая, чтобы виснуть на перилах балкона и кричать тебе оттуда что-то типо «Лечи меня». Она вылечилась самостоятельно, а ты пойдёшь на поправку, когда её дочь пойдёт в школу. И может быть, тоже выздоровеешь, но... может и не быть. Говорят, что не отрекаются любя. Говорят и поют. Поют и верят. Верят и помнят. Помнят и любят. Любят и не отрекаются. И если всё-таки отрекаются, то не любят? А если не любят, тогда всё очень просто. Тогда просто больно. Вот и вся математика. В твоём «Зелёном театре» – она будет в изумрудном и в тех самых туфлях, а ты снова будешь в белом, соблюдая дресс-код, и будешь петь ей, соблюдая каноны вашего общего прошлого, вашего общего сна, вашей давней-давней весны. А ты придёшь когда темно, Когда в окно ударит вьюга, Когда припомнишь, как давно Не согревали мы друг друга. Да, ты придёшь когда темно... И это будет уже не сон.