Сердцевина

            Кавех — чертов несчастный идеалист. И в этом источник его боли.       В этом Хайтам убеждается, когда впервые видит его в библиотеке Академии, будучи совсем юным студентом. Больше всего его поражало то, что этот человек, который везде всем спешил на помощь и озарял всё своё окружение теплом, не замечал как утопал. Утопал в том, что любит всем сердцем, наивно веря в удачу и обстоятельства. Это было заметно по всем его философским суждениям о жизни и отношениях людей.       «Глупость»       Думает он. На самом деле это не в его стиле — стоять и слушать чужие рассуждения уже в который раз, хотя он ещё в первый день убедился, что они с ним смотрят на всё под разными углами. Острыми и не касающимися друг друга никакими линиями. Вот настолько они были далеки друг от друга. А ещё Хайтам думает о том, что такой человек как Кавех никогда не будет фигурировать в его жизни. Потому что они несовместимы. Как разные частицы, отталкивающие друг друга. Если не создающие атомный взрыв. Однако, в один из дней тот замечает его, а затем заговаривает с ним.       Сияет своей яркой улыбкой, такой привычной, будто уже на автомате работающей при встрече с людьми. Хайтам не верит людям с таким выражением лица — ему кажется, что если нужно так стараться и напрягать лицо для каждого человека, то это забирает очень много нужных сил — физических и моральных. Но на улыбку Кавеха смотреть приятно. А слышать о том, что он хочет с ним подружиться — удивительно, он так и сказал — поражает ещё больше. Настолько, что сердце пропускает один удар.       Разве такие, как этот Кавех — драгоценными глазами-рубинами и мягкими щеками — имеют место быть в окружении сдержанного — пунцовыми щеками и соединёнными на переносице бровями — Хайтама?       Вот это уже глупость.       Этот парень из старшего курса является одним из самых многообещающих архитекторов, но взгляды его на мир — радужные, бескорыстные, далёкие-далёкие — такие замечательные, да только мир не готов к нему. Эта было несправедливо, но такова суровая реальность.       Все по-настоящему важные вещи так или иначе связаны с другими людьми. Почти невозможно прожить жизнь, не причинив никакого вреда другим. Кавех же верит в мир и людей больше, чем они того заслуживают.       Хайтам, вообще-то, не хотел с ним ссориться. Он не любит тратить свои нервы и время на эмоциональные всплески, но с Кавехом — сотканным из миллион выражений чувств — не получается по-другому.       В какой-то момент Хайтам думает о том, что сам поступает как идиот: он никогда ни с кем не ссорился по одной простой причине — не давал никому так близко подступиться к нему. Но было уже поздно.       Кавех относился к такому редкому типу людей, которые врываются один раз в твою жизнь, а потом ты не можешь от них избавиться. Не только потому, что они держаться за тебя. А потому, что ты просто привыкаешь к ним так быстро, будто в жизни их место всегда было рядом с тобой. И еще потому, что — как бы не хотелось это признавать даже в мыслях — не захочешь избавляться. Ни от присутствия рядом, ни от мыслей. Такое бывает впечатление о таких, как он. Даже если встречаешь такого человека всего раз.       А они встречались намного больше, чем раз. Они виделись так часто — настолько часто, что пути назад уже не было. Дверь исчезла. Выхода нет, это конечная станция. Навсегда. Лучше бы…       — Лучше бы я тебя никогда не встречал в своей жизни.       Хайтам на месте замер, ощущая как его ноги вросли в пол. Кавех рвёт на части не только бумагу, в которую свою душу, время, нервы, будущее вложил за последние несколько месяцев, но и дружбу. Вместе с этим в груди Хайтама рвутся нити, соединяющиеся в одно маленькое сердце, да с такой глухой тревогой, что он переключается на автоматический режим — стихнуть. Эскиз проекта крошится между ними и медленно падает на пол. Воздух наполнен удушающим напряжением после длительной ссоры. Он же — тот, кто так усердно рисовал этот проект — трясется от гнева.       Даже глаза не поднимает на Аль-Хайтама.       Правильно делает. Потому что подними он сейчас свои драгоценные блестящие рубины — увидел бы то, чего не должен ни один человек.       Расколотую душу Аль-Хайтама.       У Кавеха, как и всегда, получается вывести его на эмоции. Наверное, он единственный на свете человек, который способен на это. Аль-Хайтам даже слов не может подобрать, чтобы выразить то, что происходит у него внутри — там ураган, смерч, катастрофа.       Юный студент молчит не потому, что ему всё равно и он завершает диалог — и их дружбу — а потому, что ком застревает в горле, неприятное тягостное чувство давит в груди. Становится страшно. Противно страшно. Ему не нравятся такие эмоции. Он не хочет их чувствовать. Аль-Хайтам разворачивается и уходит до того, как выдаёт свою уязвимость.       Это он-то жестокий и черствый?       Он, который никогда в жизни не сказал бы нечто подобное Кавеху, даже если изначально не собирался с ним сближаться?       Это ты подошел. Ты заговорил, остался, даже несмотря на то, что с первого разговора было понятно насколько мы противоположны. Ты захотел стать друзьями.       Это ты жестокий — в груди болит — и черствый.       И ты пожалел — рвутся нити вен — что подружился.       А я ни разу.       Дверь библиотеки закрывается с хлопком. Аль-Хайтам — уже с разованными вклочья нитями и пустотой в груди — больше не пересекается с этим идеалистом, потому что Кавех выпускается через пару недель после их ссоры. Исчезает. Наверное, это правильно.       Да, правильно.       Только верни мне то, что забрал.

***

      — Идеалист выбирает счастье для всех, даже если сам остается несчастлив. Следуя своему пути, он не достигнет даже границы истины, пока не снимет с глаз пелену.       — Кажется, он сейчас про Кавеха, видимо, на самом деле ему совсем не всё равно на то, что с его другом происходило на турнире, хоть на людях он и делает вид, что просто осуждает его, — шепчет Паймон путешественнику, да с таким лицом, будто действительно верит в то, что Аль-Хайтам не слышит их.       У путешественника улыбка извиняющаяся, когда он пересекается взглядом с ним. Этот чужеземец, к сожалению, очень проницательный, в отличие от его проводницы. Говорит мало, но смотрит так, что остаётся впечатление, будто ему больше, чем Аль-Хайтаму. На его фоне даже Кавех выглядит ребёнком.       Справедливости ради, на фоне любого человека Кавех выглядит ребёнком.       Но это, наверное, его очаровательная сторона. Глупость украшает глупцов.       Его дом тоже украшает один глупец. Не только своими картинами. Талантливый, чересчур громкий, наивный глупец с природным даром в творчестве. Аль-Хайтам мало разбирается в искусстве — по словам архитектора, не разбирается вообще, но кому это важно, пока он может себе позволить работать над этим другим — однако Кавех за рабочим столом смотрится гармонично. Лежит на своих незаконченных эскизах с умиротворённым лицом, видит десятый сон и равномерно дышит.       Будто не они прошли через года тишины, страданий, множества удач и поражений.       Будто Аль-Хайтам не собирал себя по кусочкам и не стал твёрже, а Кавех не стал ещё более хрупким, как тонкая хрустальная ваза.       Он смотрит на него неприлично долго, оценивает, будто собирается взяться за холст и перенести этот образ на него — с солнечными лучами вокруг спящего парня, пробивающимися сквозь шторы, и бликами на стеклянной поверхности открытого окна. Или взять мрамор и сделать скульптуру. Спящий Кавех за рабочим столом с растрепанными волосами вряд ли будет той скульптурой, описывающей этого парня.       Если изобразить Кавеха в скульптуре, он будет статуей без единого видимого изъяна, которая полностью разрушится, стоит только обнаружить слабое место в её сердцевине. Если изобразить Аль-Хайтама в скульптуре, его сердцевина пустует, потому что она спрятана в другой скульптуре, и никто об этом даже не догадывается.       Даже вторая скульптура.       За спиной Кавеха окно открыто, и когда в комнату врывается лёгкий майский ветер — блондин вздрагивает. И почему тогда в одной легкой рубашке сидел? У Кавеха брови сводятся в переносице когда он замерзает, но даже так сон не отпускает.       С тех пор, как жители Сумеру начали их видеть, спать стали крепче, а к утру за завтраком и темы для бесед появились. Хайтам никогда не делился своими снами, но слушать о них, когда его сосед с таким энтузиазмом рассказывает, ему нравится. Наверняка и сейчас ему снится суровая зима где-нибудь в Снежной или прогулка по Драконьему Хребту, о котором на днях рассказывал путешественник.       За несколько шагов он сокращает расстояние между ним и рабочим столом, снимает с себя верхнюю одежду и укрывает спящего соседа. Кавех снова вздрагивает, но затем спокойно выдыхает, ощутив долгожданное тепло.       Длинные пальцы касаются золотых прядей, ласково убирают их за ухо под мирное дыхание спящего. В груди Хайтама пусто, но всё ещё больно тянется к горлу, вырывается желанием погладить по макушке, чтобы ещё, чуть-чуть, пока никто, а особенно Кавех, не видит, немного ощутить под кожей какого это — касаться своей сердцевины.       — Какой ты заботливый, — говорит Кавех, появляясь в гостиной спустя час.       Аль-Хайтам даже взгляда не поднимает на него, продолжая читать свою книгу, но боковым зрением замечает, что тот в руках держит его плащ.       — Он грязный. Дал, потому что его нужно постирать.       Кавех молчит секунды две, отходя от услышанного, после чего закатывает глаза возмущённо и цокает недовольно.       — Так и знал, что это не обычный жест заботы! Всю домашнюю работу на меня перекинул, возмутительно! Возмутительно! Аль-Хайтам, ты просто невыносим!