The Year to be Hated

Четыре месяца спустя       Через слегка приоткрытые стеклянные двери проникает теплый ветерок, шурша неказистой стопкой бумаг и мягко опуская некоторые листки на пол. Снаружи, на балконе, на перилах сидит толстый белый кот, впитывая последние лучи умирающего римского солнца.       Ева, скрестив ноги, сидит на винтажном сооружении из дерева и бархата, напоминающее кресло, и неподвижно смотрит на экран своего ноутбука. Она смотрит в одну точку так долго, что слова перестают казаться словами, а ее мозг перестает их различать. Ветерок выбивает локон из-за ее уха. Забравшись к ней в очки, он занавеской опускается ей на глаз. Она не делает никаких движений, чтобы убрать его с лица, в надежде, что этот новый, затемненный ракурс поможет ей взглянуть на экран через линзу, которая вновь соберет беспорядочные буквы в осмысленные предложения.       Не помогает. От локона только чешется нос.       Ева моргает. Экран ноутбука мерцает, а затем гаснет. Режим энергосбережения.       Боже, как жаль, что я не могу так же, думает Ева. Она бы с радостью позволила своему назойливому мозгу уйти в режим энергосбережения, когда тот снова и снова прокручивает одни и те же фрагменты информации. Как хомяк в колесе, бегущий так быстро, как только могут его маленькие лапки, прежде чем замертво упасть, а колесо, несмотря ни на что, продолжает вращаться от влияния центробежной силы. Ева чувствует, как ее прижимает к стене во время этого маленького карнавального аттракциона. Сколько колесу осталось крутиться? И что произойдет, когда оно остановится?       На мгновение, на одну короткую вспышку в темноте, Ева забывает. Она забывает о том, что произошло в Лондоне. Кенни бы отыскал во всем этом смысл. Он бы знал, как прокрутить и повернуть каждый квадратик так, чтобы цвета совпали. Она почти, почти тянется к своему телефону и заходит в приложение «Слова с друзьями», чтобы послать закодированный сигнал бедствия.       Почти.       А потом вспоминает.       Воспоминания врезаются в мозг со скоростью грузового поезда, летящего по туннелю. Внутри все скручивается, будто она снова падает. Это чувство стремительности и невесомости, это беспомощное осознание каждой прошедшей секунды. В последнее время она часто испытывает это чувство. Как будто она до сих пор падает. Как будто она никогда и не приземлялась.       Было здорово. Боже, как же было здорово — колесить по Италии с Вилланель, как Тельма и Луиза. Они отыскивали спрятанные наличные, которые остались после выполнения контрактов на убийство, и отсиживались в бутик-отелях, покидая номер только для того, чтобы забрать пакеты с едой и дать чаевые курьеру. Еву переполняли эмоции. Она стала полностью реактивным существом, наполненным и поглощенным Вилланель. Рядом с Вилланель.       Когда они добрались до Рима, Вилланель заселила их в солнечную квартиру на последнем этаже с видом на город, как и говорила в ванной бара. Ева втайне задумывается, а не было ли это их целью с самого начала? Рим смотрится на Вилланель так, как никогда не смотрелся Лондон. Она излучает непринужденную, нестареющую силу. Вилланель нашла бы себе место и в Колизее, где львы пожирали христиан. Здесь она более раскованная. Более властная. Эта надменная уверенность пришла к ней вместе с дистанцией от Константина. Поводок, волочащейся за ней, ослаб. Кажется, будто через ее кости и мышцы прошел разряд тока, придавший ей блестящий вид.       Но Ева подозревает, что Вилланель остановилась и ради нее. Она знала, что Ева просто убегала. А от того, от чего убегаешь, никогда не убежать навсегда. Вся эта беготня только утомляет. Как стая хищников, преследующих раненного лося, наступающих ему на пятки. Ева слышала, как они приближаются в ночи, слышала смеющийся лай койотов в темноте.       Ева ничего не может сделать с этой сокровищницей данных у себя под рукой. Она быстро поняла, что ей, возможно, следовало быть более... скрупулезной в том, что она извлекала из баз данных МИ-6, а не просто вытаскивать оттуда файлы, как будто она бежала по супермаркету и закидывала в свою тележку все виды закусок с полок. Конечно, информация хорошая. Просто она разрозненная, как тысяча крошечных осколков разбитого хрусталя, красивых по отдельности, но бесполезных сами по себе. Отсутствующий контекст, обрывки разговоров. Имена, компании, транзакции, переписки — Ева видит бесконечное количество разветвляющихся нитей, но ни одна из них не сплетается в гобелен. Все это просто обтрепанные концы. И потрепанные нервы по мере того, как накапливается разочарование, словно бурлящий вулкан, готовый вот-вот извергнуться. Если бы только она могла сделать шаг назад, выйти из зарослей сорняков и деревьев и увидеть лес...       Знакомый, пронзительный скулеж нарушает ход ее мыслей.       Подавив улыбку, Ева закрывает глаза и делает вдох. Считает до одного, двух, трех, а затем поворачивается.       Вилланель развалилась на диване в другом конце комнаты, на ней развивается красный шелковый халат, а в руке она держит бокал шампанского. Ну разумеется, думает Ева. Зеркало позади нее ловит оранжевые лучи заката, отражая их на ней подобно нимбу, а светлые волосы, еще не высохшие после душа, свободно падают на плечи маленькими волнами. Истинный лев, отдыхающий после обильной трапезы. Или дьявол на своем троне. Ева почти видит сияющие, изогнутые рожки в море ее волос, почти чувствует, как у нее самой начинает зудеть лоб от прорывающихся дьявольских выростов.       В воздухе проплывают последние ноты одного из ноктюрнов Шопена. Ева чувствует каждое нажатие клавиши пианино, как прикосновение кончика пальца к своей щеке. К своей челюсти.       Вилланель вскидывает бровь. Ева сглатывает. Встает.       Вот оно, снова. Это чувство падения. Напряжение в животе. Только теперь, вместо того чтобы проваливаться в бесконечное ничто, она стремительно летит к Вилланель. Выходит на ее орбиту.       Ева спотыкается на онемевших после сидения в кресле ногах, но плавно восстанавливает баланс и пересекает комнату к Вилланель, которая следит за ее приближением горячим, тяжелым взглядом. Ева чувствует его в своей груди, в своем сердце. В камерах, перекачивающих и выталкивающих кровь. Там, куда пробралась Вилланель, в те самые места, благодаря которым дышит Ева. Иронично. Тот самый человек, посланный убить ее, заставляет ее чувствовать себя такой живой. Вилланель любит говорить, что лучше всего люди чувствуют жизненную энергию непосредственно перед смертью. Так что, может, не так уж это и иронично. А, может, кого это волнует? Кого волнуют слова и правила, когда Вилланель потягивает шампанское, и крошечная капля скатывается с уголка ее рта? Ева наблюдает, как она стекает по ее подбородку, а затем падает на шею, и обходит диван, со спины подходя к Вилланель. Протянув палец, она ловит капельку на ключице Вилланель. Она проводит ногтем по ее горлу, а затем заменяет палец губами, проводит языком по кисло-сладкой дорожке от шампанского. Ева чувствует, как Вилланель прижимается к ней, чувствует, как краснеет ее кожа. Зубы заменяют язык, и Вилланель снова скулит, но на этот раз тише, как и для того, чтобы предупредить, так и для того, чтобы показать свое желание.       — Я думала, ты собиралась подать ужин, — бормочет она в горло Вилланель.       — Собиралась, — с ухмылкой отвечает Вилланель, а затем раздвигает накрытые халатом ноги. Приглашение. Ева забирает бокал с шампанским из рук Вилланель.       — Шампанское — теперь ужин?       — Нет, — дуется Вилланель, поворачиваясь лицом к Еве. Глаза у нее прищуренные и потемневшие. В Еве что-то вспыхивает под стать им. — Но ты так долго не шевелилась, что я начала думать, что ты превратилась в статую. Я собиралась подбросить тебя до музея, но сначала решила попытаться напомнить тебе о важном.       Ева замирает, взбалтывая шампанское в покрытом конденсатом бокале, внезапно посерьезнев. Сколько времени уже прошло с момента последнего убийства Вилланель? Какой у нее был самый длинный перерыв в работе? Насилие и смерть были не только профессией Вилланель, но и фундаментальными составляющими ее натуры. Составляющие, которые она отложила в сторону, пока они были в бегах. А Еве было позволено вернуться к ее старому ремеслу — разбору тайн. Чувство вины захлестывает ее огромной, леденящей волной. Вилланель права. Пора вспомнить о важном.       Снова обойдя диван, Ева встает перед Вилланель. Каждый атом, каждый нерв настроен на нее, они гудят на частоте, которую настраивает Вилланель. Воздух пропитывается каким-то чувством и становится таким густым, что Ева с трудом делает вдох, чувствуя, что ей нужны жабры, чтобы полностью втянуть в себя Вилланель. Чувство волнами скатывается с тела, покрывая заднюю часть горла. Ева узнает его; какие-то древние инстинкты, передававшиеся из поколения в поколение, нашептывают ей о его значении.       Власть.       Вилланель владеет ей так, как шеф-повар владеет ножом, как рыцарь владеет мечом. Эта власть — продолжение ее самой и ее влияния в мире. Она использует ее, чтобы говорить с глубоко похороненными частями Евы, которые все еще боятся грозы и рева тигра. Но сейчас они прислушиваются. Ева подгибает колени, опускаясь на них перед Вилланель, чьи ноги раздвигаются шире, как разинутая пасть акулы. Все, чего не хватает, — это зубов. Вилланель придвигает свои бедра ближе к краю дивана, и Еве требуется призвать всю свою силу воли (которой не так много), чтобы не смотреть. Вместо этого она не сводит глаз с Вилланель, наблюдая, как ее зрачки расширяются и темнеют, поглощая другие цвета, словно чернила.       — Выпей, — говорит Вилланель, кривя губы и легонько ударяя коленом по руке Евы, держащей бокал с шампанским. Каким-то образом бокал поднимается к ее губам. Ева чувствует, будто покидает свое тело, становится невесомым облачком по прихоти Вилланель. Шампанское кислое и невкусное, но Вилланель сказала пить, и поэтому она пьет, вливая в себя все содержимое бокала и позволяя ему свободно стекать по горлу. Она подумывает бросить бокал за спину для пущего драматизма, но, учитывая ее удачу, потом она сама же на него и наступит, и ей придется накладывать швы, так что решает просто поставить его на низкий кофейный столик рядом с собой. В ее волосах оказываются две руки и длинные пальцы, которые тут же запрокидывают ей голову, чтобы освободить пространство для губ и зубов на шее. Они прослеживают артерии, следуя за кровью, которая циркулирует от ее мозга к сердцу и обратно. Однажды эти зубы порвут кожу, думает Ева, вжимаясь в колющие клыки. Однажды Вилланель потеряет контроль. Или, возможно, вновь его обретет.       Кончиками своих пальцев Ева чувствует прохладный шелк халата, но отодвигает ткань в сторону, находя пылающую кожу бедер, гладкую и мягкую над твердыми мышцами, которые сокращаются под прикосновениями ее ногтей. Вилланель выдыхает ей в горло и на мгновение расслабляется. Ева чувствует, как кончик ее носа проходит по всей длине ее шеи, щекоча и вырисовывая маленькие круги за ее ухом. Они обе остаются в подвешенном состоянии, балансирующие в эпицентре бури, и на этот раз, на этот раз Еве хочется упасть. Окунуться с головой в желания Вилланель, лишь бы они были как можно дальше от того, что происходит в ее собственной голове.       — Пожалуйста, — выдыхает Ева, сжимая пальцами колени Вилланель. Вилланель медленно, намеренно отстраняется, а затем вытягивается во весь рост, пока не нависает над ней с широко раскрытыми и настороженными глазами. Идеальный распускающийся ночью цветок, отражающий каждую частичку света и тьмы внутри Евы. Она чувствует, как растягивается время, словно ириска, чувствует, как каждая прядь светится серебром в тени.       — Скажи мне, — говорит Вилланель; бас ее голоса эхом отдается глубоко в животе Евы. — Скажи это мне.       — Я твоя, — шепчет Ева. Затем снова, громче: — Я твоя.       Если бы она могла увидеть свое отражение, она знает, знает, что увидела бы собственные рожки в миниатюре, вырастающими под стать рожкам Вилланель.       Без всяких предисловий, Вилланель прижимает ее к центру между своих ног, примостившемуся как раз на краю дивана. Бедра нетерпеливо поднимаются навстречу языку, а сама она откидывается на мягкий бархат, выдыхая какие-то потусторонние слова от первого прикосновения, от того, с какой легкостью язык скользит по гладким складкам. Ева так же быстро теряет себя, все ее чувства заполняет вкус и ощущение Вилланель. То, как ее пальцы сильнее сжимают ее волосы, когда язык обводит ее клитор. То, с какой жадностью она толкается в нее, когда язык опускается ниже, вдавливается глубже. Ева всегда забывает дышать в этом моменте, ведь она с такой легкостью, с такой необыкновенной тщательностью сосредотачивается на Вилланель. Сосредотачивается на том, чтобы забирать и отдавать. Они словно два ярко горящих огонька, подпитываемые исключительно друг другом.       Вздохи Вилланель достигают новой высоты, поднимаясь по гребню волны. Она выгибает спину, и Еве приходится поддерживать ее бедра, выскальзывающие у нее из рук из-за шелкового халата. Вилланель гудит от нерастраченной, бурлящей энергии, разжигаемой между ее ног твердым и щедрым языком Евы. Приподняв подбородок, Ева толкается глубже, позволяет своему языку изогнуться и вплотную прижимает к себе бедра Вилланель. Заминка, сдавленный всхлип, а затем имя Евы, снова, и снова, и снова...       Где-то в глубине квартиры разбивается окно.       — Да вы, блять, издеваетесь? — спрашивает Ева, слегка приглушенная бедрами Вилланель.       Она пытается откатиться на пятки и встать, чтобы разобраться с тем, что бы, черт побери, только что ни вломилось к ним в квартиру, но Вилланель усиливает хватку, не позволяя ей пошевелиться.       — Не надо, — шипит Вилланель; ее слова остры, как нож. — Не останавливайся.       — Да ты, блять, издеваешься?       — Не останавливайся, — отвечает Вилланель, на этот раз жестче. Она сильно сжимает ее волосы, но без настойчивости. Она не давит. Вилланель в отчаянии, но не напориста. Цепь болтается на шее Евы. Она могла бы ее снять.       Или погрузиться обратно.       Мгновение она наблюдает за Вилланель, пытаясь прочесть что-то в глубоком румянце на ее щеках, в ее прерывистом дыхании. Это безумие, думает Ева. Вероятно, кто-то пришел за их головами. Кто-то прокрадывается через их спальню, по коридору, через кухню и столовую. Она напрягает слух, пытаясь уловить звук шагов, но все, что слышит, — это ровное биение сердца Вилланель. Оно гипнотизирует ее, его ритм. Его сила. Это безумие, это безумие, это безумие…       Ева наклоняется. Удваивает усилия. Стонет, вновь почувствовав на языке вкус Вилланель. Голова вновь запрокидывается, она снова слышит свое повторяющееся имя, не переставая работать губами и языком.       Внезапно возникает суматоха. Из-за своего положения она может разглядеть только темную фигуру, отражающуюся в зеркале. Вилланель залезает пальцами под подушки дивана. Ева видит вспышку лезвия, когда она движением запястья бросает метательный нож в нападавшего. Вилланель содрогается и выгибает спину, достигая пика, а Ева наблюдает, как фигура в зеркале хватается за горло, а затем замертво падает на пол.       — Вау, — выдыхает Вилланель. Ее голова все еще покоится на спинке дивана, а остекленевшие и расфокусированные глаза смотрят в потолок. — Ты отлизывала мне, пока я убивала человека. Это было...       — Невероятно глупо? — заканчивает за нее Ева, вставая. — Излишне безрассудно?       — Я хотела сказать, очень сексуально, — ухмыляется Вилланель.       — Даже не думай.       Вилланель отвечает таким выражением лица, которое говорит о том, что думает она сейчас очень усердно. Она встает, из-за чего халат небрежно распахивается. Пульс Евы, будь он проклят, прямо-таки, мать его, подскакивает. Чертов предатель. Закатив глаза, Ева поворачивается и направляется в другой конец комнаты, где всего несколько минут назад она билась головой о стену. Где сейчас лежит мертвый человек. В ее гостиной. Разве они не покончили с этим? Разве они не переросли это?       Беглый осмотр показывает, что анонимный злоумышленник — мужчина худощавого телосложения, одетый в черное с головы до пят, с лыжной маской на лице. Из его трахеи торчит рукоять ножа, из раны вытекает тонкая струйка крови прямо на старинный деревянный пол. Ева вздыхает. Они ни за что не вернут залог за квартиру. Она тянется к потертому краю лыжной маски и стягивает ее, обнажая лицо совершенно обыкновенного мужчины. Итальянец, кажется. В тонком, но прочном пуленепробиваемом жилете, заправленным под свитер. Значит, это не обычный заурядный домушник.       — Наш друг был профессионалом, — бросает она через плечо, пока Вилланель подходит к ней сзади.       — Не очень хорошим, — говорит Вилланель. — Их качество серьезно пострадало с тех пор, как я ушла.       — Допустим, но он — все еще труп в нашей гостиной.       — Расслабься, детка, — воркует Вилланель, кладя ладонь на щеку Евы. Еве хочется ее укусить. — Я с ним разберусь. А ты можешь пойти в кровать и подождать меня.       — Пойти в кровать? — взрывается Ева, внезапно вставая и чуть не сбивая Вилланель с ног. — Кто-то только что вломился к нам в квартиру с целью убить нас, а ты хочешь, чтобы я просто пошла в кровать? Я не ребенок, Вилланель. Я равноправный партнер во всем, что, черт побери, у нас происходит, и...       И, боже, стены смыкаются. Квартира будто с силой вжимается ей в спину, стискивая ребра. Она не может дышать. Все внутри скручивается. Она задыхается. Отчасти она начинает скучать по близости и невесомости свободного падения. По дьяволу, которого она знает.       — И мне нужно идти, — торопливо заканчивает Ева. — Я ухожу. Но вернусь. Не жди меня.       — Ева, — кричит ей вслед Вилланель, поднимаясь с пола. — Ева, это не очень хорошая и...       Хлопнувшая дверь квартиры обрывает слова Вилланель. Ева, перепрыгивая через две ступеньки за раз, выходит на улицу.

***

      Она доедает уже третье мороженое и подумывает бросить свою шпионскую игру в угоду соревнований по заеданию стресса, когда сталкивается плечом к плечу с замечтавшимся туристом. Весь десерт вместе с рожком беспомощно падает на тротуар. Ева смотрит на него в ошеломленном, скорбном молчании, не в силах хотя бы нерешительно поднять средний палец. Все еще теплое от дневной жары, мороженое медленно растекается по тротуару, извилистыми ручейками струясь по трещинам, в то время как рожок стоит вертикально, стоически ей салютуя. Словно флаг, напоминающий о присутствии Евы. Она хочет пнуть его, запустить в какого-нибудь идеально выглядящего инфлюенсера или как их там, блять, называют, позирующего перед руинами. Хочет втоптать мороженое в грязь, стереть все следы того, что она вообще здесь была. Она почти поднимает ногу, чтобы запустить непредсказуемую цепочку событий, но передумывает. Появление полиции — противоположность того, к чему она стремится.       Внезапно она начинает тосковать по своему меховому пуховику, доходящему до колен, который оставила в Лондоне. Незаменимый предмет гардероба. Сейчас она в душном Риме, но ей все равно хочется завернуться в него, раствориться в нем. Спрятаться. Смешаться с толпой. Ведь именно в этом она хороша, не так ли? В прятках. В существовании у всех на виду. Она как мышка пряталась от МИ-6. Она десятилетиями пряталась от самой себя. Да она, блять, потрясающе умеет прятаться. Возведите несколько десятков стен между ней и окружающим миром, и ей будет комфортно. Но Вилланель сказала бы ей, что она не мышка. Не жалкое, пищащее существо, находящееся во власти притаившихся хищников. И сегодняшний взлом был тревожным звоночком. Признаком того, что ситуация вот-вот станет чертовски некомфортной. Признаком того, что, возможно, они покончили с миром Евы и вскоре полностью погрузятся в мир Вилланель.       — Боже правый, — бормочет в ночь Ева. Она собирается попросить сигарету у туриста, когда в ее сумке начинает звонить телефон. Предположив, что это Вилланель, она засовывает руку в сумку и переадресовывает вызов на голосовую почту, даже не глядя. К этому я еще не готова, думает она, впервые оглядываясь по сторонам, чтобы понять, где она оказалась. Явно дальше от дома, чем она думала. Толпа расступается вокруг нее, их лица наполовину скрыты тенью, и внезапно она чувствует себя очень, очень незащищенной.       Телефон снова звонит. Она медленно вытаскивает его из своей сумки. На экране всплывает бессмысленная мешанина из цифр. Вопреки здравому смыслу, она отвечает на звонок и прижимает телефон к уху, но хранит молчание.       — Ева Поластри?       Голос глубокий и синтезированный. Искаженный до неузнаваемости. По спине пробегает холодок. Кто-то учуял ее запах. В траве змея, щелкающая своим языком в темноте.       — Извините, вы ошиблись номе...       — Тогда Ева Парк, — перебивает голос. — Ведь теперь тебя так зовут?       Ей нужно избавиться от своего телефона. Бросить его в реку. Это было бы самым разумным решением. Но она уже сменила три телефона с тех пор, как «выписалась» из больницы. И все одноразки. Раз они нашли этот номер, то найдут и другие. Они всегда ее находят.       — Ты хорошо выглядишь для мертвого человека, — продолжает голос, не обращая внимания на молчание Евы. — Хитрое это дело. Уж мне ли не знать, ведь и мне приходилось несколько раз это делать.       — Кто ты? — она снова обретает свой сдавленный, шепчущий голос. Ноги куда-то ее ведут. Она надеется, что не домой.       — Скажем, что я приведение. Но дружелюбное. Как Каспер.       — Каспер, дружелюбное приведение. Умно, — фыркает она. Первоначальный страх улетучивается, как пушинка, потому что она справится. Ей не впервой. Она уже играла в эту игру один на один. Она знает, как правильно ходить, просто ей нужно действовать медленно и контролировать мяч. Пусть время истекает.       — Что ж, Каспер, мне было приятно поболтать, но я вешаю трубку. Была бы признательна, если бы ты оставил меня в покое.       — Ты не повесишь трубку.       — Не повешу? — огрызается Ева, размахивая средним пальцем на случай, если ее новый друг Каспер наблюдает. — Ты уверен?       — Не повесишь, — растягивает слова голос. — Потому что у меня есть то, что ты хочешь. То, что тебе нужно.       — Мне ничего ни от кого не нужно.       — Это неправда, — говорит голос. — Поскольку все мы живы, у всех нас есть то, что мы хотим и в чем нуждаемся. Ева Поластри, может быть, и мертва, но Ева Парк очень даже жива, и поэтому у нее есть то, что она хочет. То, в чем нуждается.       Ева сглатывает, мечтая о той сигарете. Вот, что она хочет. Ясность, которая приходит с полным ртом дыма, с вынужденным нигилизмом от созерцания своего дыхания с каждым выдохом. А когда она закончит, сможет затушить ее о свою ладонь и проснуться от этого сна.       — Например, — продолжает Каспер. Какую бы программу он ни использовал для маскировки своего голоса, она хороша. Все равно что слушать, как бьется стекло. — Ева Парк хочет оставаться в тени. Хочет соткать золотую нить из соломы так, чтобы никто никогда не узнал об этом. И для нее это легко. Она очень хороша в этом, в прятках у всех на виду. Она тихая, непритязательная. Как мышь, спрятавшаяся в стенах.       Я не мышь, безмозглый ты баран. Ева хочет огрызнуться, но прикусывает язык, потому что знает, что есть сила в том, чтобы быть недооцененной, чтобы остальные считали тебя тем, кем ты не являешься. Пусть они думают, что ты мышь, до тех пор, пока не схватят тебя за хвост.       — Но ей также нужно скрывать свою партнершу. А Оксану нелегко спрятать. Она привлекает к себе внимание. Она питается им. Даже в мышином парике, ужасной шляпе и говорящей на греческом, итальянском или французском, где бы вы там ни были. Ты пытаешься одеть волка в овечью шкуру, но у овец нет таких зубов, как у нее.       — Оставь ее в покое, — рычит Ева, и если она слишком сильно обнажает свои клыки, ну и пусть. Некоторые вещи находятся под запретом.       — Я не хочу ее. Я хочу тебя, — говорит голос, и это интригует Еву. Потому что, если этот человек знает, что она жива, и она нужна ему, вероятно, есть и другие, которые знают, что она жива, вот только нужна она им в другом ключе, более опасном, а опасность, как оказывается, привлекает даже мышь.       — Я знаю, что ты хочешь разрушить «Двенадцать». Я знаю, что у тебя много информации, много ее фрагментов, но ты не можешь понять, как их соединить. Потому что у тебя нет общей картины, с которой их можно было бы сопоставить. Ты не знаешь, как повернуть детали, чтобы они подошли друг к другу. Тебе нужен код, чтобы все обрело смысл.       — Ну, не знаю. Я довольно умна.       — Умна, — смеется голос. — В некотором смысле. Использовать Оксану для защиты — это очень умно. Однако совать свою голову в пасть тигру? Очень глупо.       Ева мысленно возвращается в недавнее прошлое, к ощущению деревянного пола под своими коленями. Вспоминает, как Вилланель, якобы тигрица, лежала перед ней ничком, жадно припадая к ее рту. Вспоминает о всех моментах, когда она вытирала слезы с ее щек, когда та получала разрядку, и улыбается.       — Спорный вопрос.       — Тот, кто стремится к власти, седлая спину тигра, по своей глупости оказывается у него в пасти.       — Кеннеди, — говорит Ева, останавливаясь на мосту, чтобы посмотреть, как вода лениво движется под ней. — Любопытный выбор. С чего ты взял, что можешь мне помочь?       — Потому что я помогал составлять эту головоломку.       — Давай-ка все проясним.       Ева отталкивается от перилл. Ночь стала тихой. Только определенный тип людей разгуливает в такой поздний час, и хотя она — одна из них, она не хочет, чтобы люди знали, что она одна из них.       — Ты звонишь мне ни с того ни с сего и хочешь, чтобы я поверила в то, что ты, со своими дурацкими байками о дружелюбных приведениях, хочешь помочь мне уничтожить организацию, на которую сам и работаешь? Как, по-твоему, это звучит? Кем бы ты там, блять, ни был.       Между ними возводится тишина, словно бетонный монолит. Ева представляет, что играет в гляделки с одной из человеческих статуй в туристических центрах, терпеливо ожидая, кто же моргнет первым. Когда голос возвращается, он звучит тяжело и серьезно. Она чувствует, как эмоции проскальзывают сквозь помехи.       — Мы оба знаем, Ева, что я работаю на плохих людей. Они отыскивают любую слабость, которую только могут, а затем используют ее для того, чтобы принудить других совершать плохие поступки. То, что они делать не хотят, но должны. Деньги, пристрастия, друзья, любовники, семья — для них это не имеет никакого значения. Нельзя жить в страхе, что кто-то придет ночью и убьет твою семью, потому что ты изжил себя.       — И чего же ты хочешь от меня? — медленно отвечает Ева. — Предполагаю, что твоя помощь не бесплатна.       — Во время нашего общения я буду давать тебя небольшие задания. Личные. Ничего такого, с чем ты бы не справилась. И, может, некоторые из этих заданий тебе даже понравятся.       Из переулка на нее шипит кошка, когда она проходит мимо. Эта ночь определенно протекает совсем не так, как она себе представляла, когда набросилась на свою первую порцию мороженого. Отчасти ей хочется вернуться во времени к тому киоску с десертами и попробовать еще раз, но отчасти и еще немного проследить за этой версией будущего, чтобы узнать, к чему она приведет. В любом случае, это не имеет значения. В прошлое нельзя вернуться. Все перестает существовать в тот момент, когда ты отводишь взгляд. Это превращается в воспоминание, а воспоминания всегда, всегда обманчивы.       — Я все еще не знаю, могу ли тебе доверять.       — Доверять мне? — усмехается голос. — Наверное, нет. Но у меня хорошая информация. Как насчет этого — я дам тебе кое-что прямо сейчас. В знак доброй воли. В счет заведения.       — «За счет заведения», — бормочет Ева. Она откладывает эту ошибку на потом.       — Как угодно. Вот тебе вопрос. Если бы ты владела важным товаром, как бы ты убедилась, что его не украдут? А если украдут, как ты бы убедилась, что сможешь его найти?       — Не знаю, — говорит Ева, кусая губу. — Я бы его как-нибудь отследила.       — Хорошо, — говорит голос. — А теперь предположим, что этот важный товар знает твои секреты. Он знает, кто ты и как ты работаешь. Было бы очень плохо, если бы этот товар ушел и начал разговаривать не с теми людьми. Как бы ты это остановила?       — Я бы его отследила, — отвечает Ева, на этот раз увереннее. — Я бы все время знала, где он находится. Спрятала бы на нем какое-нибудь отслеживающее устройство.       — Ах. Но, — продолжает голос. — Ты все сменила. И телефоны, и сумки, и вещи, и машины, и оружие. Подобно змее, ты сбрасывала все снова и снова. Что же остается отслеживать, Ева? Что остается?       Не говоря ни слова, Ева сбрасывает трубку, убирает телефон в карман и поворачивается в сторону дома. Засунув одну руку в сумку, она проводит большим пальцем по лезвию выкидного ножа в такт каждому своему шагу.