Картошка

      Князь был готов ко всему угодно, что услышит в этом кружке самодеятельности. В конце концов ему вполне хватило того, что его творчество впервые оценили по достоинству. Потому что если подумать, то все же хотят стать великими художниками в свои 18 лет, как все хотят иметь свою группу. Но сколько таких молодых ребят действительно станут музыкантами, а не забросят, как только появится мало-мальски приличная работа, а потом в тридцать с лишним лет, уже обзаведясь кругленьким пузиком, будут сидеть и воспоминать на даче под пивко: «а помните, мы в юности группу хотели создать?» И кто-нибудь бы обязательно ответил: «серьезно? Я уже совсем об этом забыл!», и всегда бы нашелся тот, кто промолчал бы в этой компании, но его бы неприятно кольнуло обломком юнешеских надежд в самое сердце. А потом все бы пошли есть шашлыки и через 5 минут забыли об этом разговоре. Вот и Князь ждал, что будет что-то такое. Ну ничего, зато новых друзей завел. Но стоило Михе подобрать к себе гитару, слегка задеть струны, выпуская словно ворох листьев мелодию, и напеть слова из тетради Андрея, как князь почувствовал — это ОНО! Что «оно» совсем не понятно, но его всегда чувствуешь, как в момент страшной истории побежали мурашки от крошечной, незначительной детали, которая сразу объясняет кто жертва, а кто убийца. То «оно», когда натыкаешься в книге на моменте, где хочет захлопнуть ее, повыть в подушку от переизбытка чувств и тотчас открыть снова. В общем все то «оно», что придавало этой жизни остроты, яркости и ощущения самого себя живым. Князь чувствовал, что его обволакивает этой мелодией и он, как на песнь русалки, идет все ближе и ближе к водоёму. Но когда Миха, не прекращая петь, посмотрел из-под бровей, он почувствовал, как когтистая лапа вытянулась из этого темного омута и, не давая опомниться, утащила на самое дно.       Когда Горшок закончил, Князь не смог ничего сказать. А как говорить, если ты лежишь на дне с ощущением страха и восторга? Как можно описать словами те эмоции для которых у тебя и слов-то никогда не было? Может он их потом нарисовать сможет? — Эй, Князь! — потряс его за плечо Балу. — Ты тут вообще? — А, что такое? — Андрей встряхнул головой и вернулся в реальный мир. — Да мы тут пытаемся узнать как тебе, — усмехнулся Шура.       Оказалось, что все это время Горшок выжидающе и немного стеснительно смотрел на Князя. А потом неожиданно быстро заговорил: — Я понимаю, что ещё сыро и с ударными совсем по-другому будет, у нас их правда вообще ещё нет, но у нас есть бас! Есть же, Шура?       Шура авторитетно кивнул. — Ну вот, совсем красота будет, ё-моё, — продолжил тараторить Горшок. — А ещё я слова там местами поменял, но это ничего же? — Мне понравилось. — кое-как успел вставить свое слово Андрей.       Он почему-то почувствовал, что если сейчас не ответит Михе, он продолжит говорить при этом внутренне накручивая себя. С творческими людьми всегда сложно, это Андрей знал по себе. Хотя и старался сам скрывать свою неуверенность. Он уже давно свыкся, что пока его не понимают, но потом он станет известным художником и там ещё искусствоведы будут мучаться и угадывать, как это ему удалось так точно передать таинственный облик колдуна в лесу, но он им так и быть объяснит.       Теперь же глядя на Миху он задумался: а вот кто-нибудь когда-нибудь почувствует хоть крупицу того, что почувствовал он сейчас от пения Горшка? Способно ли что-то вообще вызывать такие же чувства?       А ещё он вдруг понял, что возможно тоже является частью этой магии, ведь пел он его историю! Поэтому хрен знает, будет ли он великим художником, но Миха великим станет точно, а Андрей уж поможет, как сможет. — Мих, это правда очень круто! — уже с каким-то внутренним трепетом глядя на Горшка и Балу. — Я хочу к вам в группу.       Миха вскочил и сгреб его в объятия. Балу только покачал головой и тепло улыбнулся и на его лице так и читалось «А я же говорил».

Конец