Закулисье художественного мира

Если сначала Лида ждала выставку с терзающим волнением, то сейчас с нетерпением ждёт его окончания. Слишком душной казалась тут творческая атмосфера, нетипично шумной, хоть и старалась держать планку, не показывая лишних эмоций. На некоторых моментах женщина сама себе удивлялась: оказывается, может легко говорить с незнакомыми людьми в лице журналистов, словно делала это всю жизнь, хотя никакие речи не репетировала. Слова автоматом вылетали из уст и, благо всему, нужные, с озвученной интеллигентностью. Но особая была радость, когда подошли местные октябрята и пионеры, в чьих глазах при виде фотографий возник неподдельный интерес. И что забавно — с ними Лиде беседовать было вдвойне приятней, чем с коллегами из творческого ряда: от них веяло какой-то высокомерностью, скептизмом, будто подвиг какой великий совершили, стоя возле своих творений с мотивами на любителя. А с детьми же контакт обстоял куда проще и спокойней. Благодаря им удалось представить, что Ирина тоже рядом, и сердце кровью обливалось от материнской любви. И всё же Лида иногда смотрела на своих коллег краем глаз, позволив чувству зависти и несправедливости немного задеть её. С другими художницами журналисты и редакторы болтали куда охотнее, попадая под чары харизмы и томного тона. Это сводит их, мужчин, с ума. Лидии такое качество было чуждо. Чтобы взять, подойти и так просто ни с того ни с сего охмурить кого, включить кокетку: нет, это аморально и неэтично. «Сами захотят подойти — подойдут. Ещё бегать, навязываться им, в ножки кланяться. Это себя не уважать!» — и благодаря этим родившимся мыслям женщине удалось справиться с собственной завистью, радуясь тому, что просто находится здесь и заявляет о себе и своих работах спокойно. Пока из раздумий не вывел тот подошедший к одной из её работ мужчина. Высокий, статный, но без камеры и блокнота. Вроде, определяет сейчас она по внешности, обычный с виду гость, что смотрел на еë работы изучающе. И стоял подозрительно долго, что немного еë удивило. Обычно зрители уделяли смотру меньше пяти минут и тут же уходили к другим творениям. А этот человек прям уставился на фотографию с речным пейзажем с одного моста Северной Пальмиры и не отходит. «Как у него руки ещё держать бокалы не устали?» — промелькнул еë в голове риторический вопрос. Как художник со своей привычкой, которая иногда может напугать простых людей, Лидия воспользовалась этими минутами и оценила его внешние данные. Отметила его как чуть ли не идеальным референсом для рисования портрета в профиль: волнистые тёмно-русые волосы, заметные щетины на лице, нос с горбинкой (женщине почему-то нравились такие формы носа и то, как их изображали художники в античные и средневековые времена), тёмные глаза с некой привлекающей искрой, лёгкая надменная улыбка. И спустя секунды таких наблюдений и раздумий без стеснения Лида призналась себе, что он привлекательный. Посему захотела проверить и внутреннюю привлекательность, если такова у него имелась. Никакого навязывания, и уж тем более никакого кокетничества. Простая беседа о духовной стороне жизни — простым, вежливым тоном. И проверка удалась, дав очень приятный результат. Михаэль оказался открытым, вежливым, весьма харизматичным. От него исходило уверенностью и важностью, но не той, что от тех художниц. Важность эта была без проявленного высокомерия в её адрес, которая не загоняла в неловкое положение и не заставляла себя чувствовать чем-то ниже среди остальных. А его дар красноречия, где попутно проскальзывал лёгкий акцент, ласкал слух. Немец, догадалась она. Лида не опешила и не испытала от этого напряг: вспомнила слова горничной, что Екатеринбург состоит в дружбе с Германской ССР. Да и еë мама любила рассказывать про эпоху романтизма, союзы царских русских семей с немецкими (в частности, про императора Александра II и императрицу Марию, родом из великого герцоства Гессен), их культуру, тем самым навязав ей к иностранцам почëт и уважение, интерес к произведениям Гëте, и умение находить границы между искусством, жизнью и политикой. Однако на русском Михаэль говорит прекрасно. И без стеснений выражает комплименты, от которых женщине, как бы её внутренняя гордость не пыталась сопротивляться, становилось приятно до пылающего тепла на щеках и неожиданных щекочущих ощущений в животе. Не ясно почему, но похвала от Михаэля оказалась для неё нечто особенной. Как глоток свежего воздуха в удушающей атмосфере снобов. Обычно от таких деловых слышит лишь упрёк и холод. А тут на те — комплименты. Едва Лида от компании с Штокхаузеном, с его образом, его всерьëз проявленной заинтересованностью и красноречием не потеряла голову, когда чуть не произнесла ему настоящую фамилию, сказав вместо неё свою девичью. Она понимала, что врать в первые минуты знакомства плохо, но не хотела лишний раз светиться из-за этой громкой фамилии Сеченова. Стоило вспомнить, как людей, что принадлежат особой семье, могут из-за этого гнобить, преследовать. Как под удары попадает её дочь, которая не хочет никому ничего плохого, но ей всё равно достаётся. И здесь Лида боится, что ей может достаться от общества, что лишат приобретённых простых радостей, и от неё отвернутся, а для журналистов скандалы как приманка. Посему остаётся Романова, ибо эта фамилия, невзирая ту на знаменитую династию, всё же более распространенная в стране средь простолюдинов, чем Сеченов. Но от неприятного сразу избавило подоспевшее веселье. После упомянутом в разговоре утреннем инциденте возле буфета, от которого захотелось больше смеяться, чем обижаться и потирать болячки, Лида размышляла о полученном приглашении в качестве извинительного жеста. С теми снобами, коллегами, она не хотела оставаться на одной территории ни минуты больше. Организатор выставки был мил, но менее интересен Лиде, к тому же рядом его жена ходит, с которой разговаривать нет желания. С Марьей Фёдоровной приятно вести диалоги, но отвлекать её от работы — не лучшая затея. А проводить остаток дня в одиночестве женщине всё же не хотелось: душа просит общения и обычной прогулки по улицам с тем собеседником. Лида не рассматривала во времяпровождении с Михаэлем ничего такого, что могло вызывать опасения. Не зовёт же он её пойти совершать противозаконные действия в адрес общества.

***

После завершения выставки и дополнительных переговоров с организатором, художницы отправились по своим делам: одни нашли себе партнёров средь оставшихся их ждать журналистов, с которыми хотелось побеседовать подольше, другие разбрелись со своими компаниями. Лида, подходя к выходу из Эрмитажа, заметила возле дверей ожидающего её Михаэля, и тут же почувствовала перед ним неловкость от затянутых разговоров. Пусть и прошло меньше полчаса с окончания первого этапа мероприятия, но это не отменяет того факта, что она заставила Штокхаузена ждать. — С вами всё в порх’ядке? — Михаэль, бросив на неё несколько обеспокоенный взгляд, аккуратно подложил её руку под свою для сопровождения. Будь сейчас женщина куда бодрее, она бы к этому жесту отнеслась с подозрением. Но организм находился в утомлении; особенно болели ноги в этих туфлях на каблуке, и шаги были неуверенными. Его продемонстрированное действо, как почётный джентльмен, было кстати. И оба неспешно покинули полу-стеклянное здание, наконец-то выйдя на свежий осенний воздух и солнечный свет с переливом багровых цветов городских насаждений. Уличные краски мира иногда всё же превосходят краски на холстах. А солнце так приятно ласкало кожу своим не иссяквшимся теплом. — Да, всё хорошо. Просто… небольшая усталость. — Глядя на вас, понимаю, что не зрх’я вас таки прх’игласил. Поди, от своих рх’абот не могли никуда отойти. — Если честно, да. Хоть и разрешалось ходить по коридорам, но я всё же в первый раз участвую в таких больших встречах. И немного сглупила, встав возле своих работ как вкопанная, — издала тихий смешок над собой Лидия. — В самом деле? Это ваша первая такая выставка? — от искреннего удивления и акцент его ослаб в звучании. — Так и есть. Увы, в Северной Пальмире мне не удалось так нигде пробиться. Такой вот парадокс в большом культурном городе. — Досадно. Культурный город упускает из виду настоящий талант, поощряя дилетантов. — Я бы так не сказала. Просто Северная Пальмира — это полигон большой конкуренции средь искусствоведов и эстетов. Каждый хочет пробиться из грязи в князи. — И то верно. Вот только в порывах к величию, а я сколько таких видел, люди теряют голову и выворачиваются наизнанку, чтоб всем разом угодить. И сейчас мало тех, кто сохраняет естественность. — Вы так интересно рассуждаете… Часом, вы не журналист? Или, быть может, писатель? Философ? Педагог какой? — Нет, Лидия Викторовна, — позволил вырваться смешку немец. — Я состою в ряде учёных. Хирург. Микробиолог. — Шутите! — недоверчиво бросила Лида, легонько подняв уголки губ и резко остановившись вместе с собеседником. — Смотрите сами, — в доказательство своих слов Михаэль незамедлительно достал из внутреннего кармана пальто рабочий паспорт с гравировкой в виде атома на обложке и открыл страницу со фото и расписными данными. Женщина глазами пробежалась по тексту и, увидев слова, «хирург», «учёный по квоте из Германской ССР», почувствовала, как на неё нахлынула волна неловкости, отчего прикрыла рот рукой: — Прошу прощения, герр Штокхаузен. Просто… В моём представлении учёные, доктора медицинских наук, если на то пошло, выглядят иначе. — Нисколько не обижаюсь. А как вы себе представляете учёных? Мне стало интересно. — Боюсь, я только лишнее наговорю, — начала отмахиваться Романова. — Пожалуйста, скажите. Мне действительно любопытно, — не сдавался Михаэль и позволил себе слегка приобнять женщину за локоть, коснувшись спины. — Что ж, сами напросились, хотя я предупреждала, — вздохнув, Лида посмотрела ему в лицо, продолжая чуть волноваться. То ли от его взгляда, то ли от его прикосновения, что казался цепким и при этом таким… нужным. — Как это мягче выразиться? Для меня учёные, доктора, да и вообще весь этот их образ ассоциируется со стариком в чуть небрежном костюме и белом лабораторном халате поверх, обязательно в очках с толстыми линзами, часы, резиновые перчатки и скальпель в кармане за место шариковой ручки. Учёных помоложе мне доводилось видеть крайне-крайне редко. Посему вас, простите ещё раз, учёным я не вижу, не представляю. Ну, говорю я чисто про внешний образ, конечно же. Вы, скорее, выглядите как директор, например того же художественного предприятия, или же артист, или тот же бизнесмен: весь такой деловой, величавый… — Всё хорошо, Лидия Викторовна. Не ваша вина, что образ учёного-старика так глубоко засел в культуре и стал стереотипным. Но ваши сравнения меня очаровали. Скажу большее, я такого ещё ни от кого не слышал, и мне очень приятно, — выразился он довольным тоном, умиротворëнным, тем самым успокоив собеседницу, и их путь продолжился. — И давайте мы лучше перейдём на «Ты»? Мне и в своей рабочей обыденности хватает официальных обращений. Иногда хочется простоты. — Как вам… тебе угодно, — тут же поправила себя она. Подобного развития Михаэль точно не ожидал. Обычно, это он сыплет комплиментами, девушки падают под очарование, и дело принимает быстрые обороты. А тут для него их в ответ не пожалели. Да и с какой интонацией она выразилась; не распознаётся никакого лицемерия. Говорила, что не есть, от души. Немец на редкость замешкался, ощутив внутри некий трепет, и понял, что свою затею с рандеву надо доработать на ходу. Такую личность как Лида нельзя упускать из виду и тем более отпускать от себя, раз пошли первые ростки взаимности. И вскоре они добрались до небольшого, светлого кафе под открытым небом, заняв свободный круглый столик. Штокхаузен, прежде чем сесть самому, пододвинул стул для Лиды, после чего сел напротив неë, продолжая наблюдать за женщиной не без скрытого удовольствия. Лида позволила себе физически расслабиться после двухчасового пребывания на ногах и осмотреть обстановку заведения, где помимо них за накрытыми скатертью столиками рядом сидели другие люди, которые больше беседовали, чем обедали. Посреди стола лежали картонки с расписным простым меню, где мелькали в списке чаи и десерты. При одном чтении Романова слегка облизнулась, ведь так давно не ела сладкое. Михаэль испытал облегчение: хоть здесь пока нету антропоморфных роботов. — Добрый день, дорогие товарищи, — подошла к ним молодая официантка, держа блокнот с ручкой. — Что вы выбрали? — Добрый день. Мне, пожалуйста, чёрный чай и кусочек торта «Наполеон», — уверенно заявила Романова. — Хорошо. А вам, уважаемый? — То же самое, что и она заказала, — последовал краткий ответ. Официантка, записав всё, поспешила в здание. Лида, пребывая в ожидании, вернулась к осмотру обстановки: — Здесь весьма мило. — Потому мы и здесь. Кафе мне как раз нравятся тем, что в них потише, нет такого напряжения. Но, признаться честно, в домашней обстановке покушать люблю больше, — засмеялся Михаэль. — Кто бы сомневался, — повторила за ним Лидия. — Поди, супруга в тебе души не чает. — Нет, Лида, я не женат. Слишком много трудностей выпадало на мою долю, и не было времени думать о семье. Особенно тяжко пришлось в Берлине и его окрестностях, — от воспоминаний, заметила женщина, собеседник несколько помрачнел. — Как-то бестактно прозвучало, прости… — она затихла, нервно потерев ладони. — Коричневая чума… До сих пор содрогаюсь от этих двух слов. Ну, ладно, я была тогда далеко от заражённых территорий. Но ты, судя по всему, был в самом эпицентре. — Я нисколько не обижаюсь, — Штокхаузен тут же накрыл её ладонь своей, будто утешая. — А вот про эпицентр ты всё верно сказала. Всеми словами не передать, насколько это было жутко, когда вокруг тебя творился хаос, и внутри тебя был такой же хаос. Но, благо, я переболел, и прививку мне сделали. Как бы мы, учёные, не верили в магию и насмехались над мечтателями, всё же чудеса иногда случаются. Когда официантка принесла десерты с чаем и удалилась, Лида с Михаэлем не сразу приступили к трапезе. — Но раз уж так невольно подняли тему о семейном положении, то мне интересно про тебя послушать, — бросил он вопросительный на неё взгляд, воткнув ложкой в торт и небольшой кусок сунув в рот. — Ну… Был первый брак, но крайне неудачный. Даже можно сказать, вышла по глупости, была совсем наивной: лет двадцать мне тогда исполнилось. После этого много времени прошло, ибо нужно было себя куда-то пристроить, а потом уж о семье думать. Когда мои учения закончились, работы туда-сюда, я вышла замуж потом во второй раз. А дальше родилась дочь спустя пять лет нашей супружеской жизни. — О, дочь — это прекрасно. Какая она? И сколько ей сейчас? — хоть Михаэль строил невозмутимый вид, в глубине души был несколько разочарован от услышанной правды. А хотя, подумал он, такие личности не бывают одиноки: их сразу успевают окольцовывать. Но заметил, что обручального кольца у неё нет. Это наводит на многие мысли. — Одиннадцать лет моему шмельку. — Шмелёк? То есть, шмель — насекомое? — Ну да, я её так обычно и зову. Шмелёк, она же Ирина — позитивная, тоже творческая, я её этим случайно заразила. И очень добрая, никого как шмель не жалит. — Хах, забавно. И в какой-то степени мило. Сразу видно, что ты её очень любишь, — на последнее предложение Штокхаузен мысленно сделал упор. По её тону сразу всё стало ясно как день. Второй брак, чтобы только не остаться в одиночестве. К мужу нет любви и страсти, о чём свидетельствует отсутствие кольца, и радует только ребёнок, о котором заговорила более открыто. От недавнего расстройства в его душе и след простыл. — Скажу большее, Михаэль, из-за неё я и приехала сюда. Нет, даже не так… Ради неё я здесь, — взяв секундную паузу, Лида начала неспешно поедать торт и запивать его мелкими глотками чая по порядку. — Я же, по сути если так разобраться, работаю в сфере услуг: фотографирую на паспорт, веду бумажные заполнения как какой-то бухгалтер, хотя на деле это не совсем мои прямые обязанности. Но в этой конторе по-другому не получается. А другие места для меня закрыты из-за нехватки опыта, то ещё по какой-то мелочи. Посему хватаюсь за любую возможность, чтобы показать миру свои творения и чего-то добиться. Особенно — ради дочери и её хорошего будущего, чтоб у неё не было тягостей в детстве, как у меня. От признания Лидия почувствовала и облегчение и вину перед собеседником: она не хотела жаловаться или вообще как-то оправдываться, показывать себя бедной и несчастной, но слова сами предательски вырвались. Да и Шток для неё сейчас не представлял незнакомцем. С ним ей было так легко разговаривать, словно с самым близким другом. Даже больше, призналась себе на доли минуты, чем с Георгием, с которым знакома с детства. Но сколько бы знакомы ни были, Горе не понять всей тонкости её души. А для самого Михаэля это складывалось всё просто идеально: красавица-труженница, без любви жена и мама в одном лице, у которой ничего не получается, но не сдаётся до последнего. На минутку ему стало женщину немножко жалко: «С такими внешними данными любой бы начальник зрелого возраста от неё упал без ума и уступил любое рабочее место. Даже бы в политики пустили. Но, как правило, о таких щедростях говорят через постель. А она, судя по всему, знает себе цену. «Буду мучиться, буду хоть при смерти, но не опущу себя до такой низости…». Чего не скажешь о живых балеринах из театра имени Майи Плисецкой и некоторых других сотрудниц Предприятия. Однако даже такие люди как Лидия рано или поздно дают слабину. А если в чужом городе сняла обручальное кольцо — значит, уже сама это осознаёт, и сделала первые шаги…» — Не все мои коллеги могут похвастаться таким упорством; жалуются порой куда хлеще, особенно на незначительные мелочи. Хотя со стороны на них так посмотришь, у них всё есть, и всё равно остаются недовольны. Аж слушать их противно. Но ты — совсем другой случай, Лидия. Уникальный. Ибо ты всё это делаешь ради самого дорогого человека. Да что там мои коллеги, работающие для людей? Не всякий родитель готов на такие тягости. — Не хочу казаться подозрительной, но к чему такие лепты? Я мама, это мои обязанности. Ничего героического, — отмахнулась она. — Если я вижу перед собой людей сильных, молчать не буду. Правду скрывать не стоит. «Какой же он… понимающий. Нет, видно же, что не врёт. Впервые так мне повезло с окружением…» — в её мыслях промелькнула радость. «Ты замужем, не дури!» — тут же донёсся протест. Закончив с десертом поспешно, оставив меньше половины от него, Лида полезла в карман пальто за своим кошельком. — Nein, nein, — тут же остановил её Михаэль, достав из кармана свой кожаный кошелёк, а из него бумажную валюту с мелочью, которые сразу отправились на стол. — В моё извинение входит и оплата. Это не обсуждается! — Но?.. Спасибо, — Романова поторопилась подняться со стула и покинуть кафе вместе с ним. Спорить насчёт его совершённого поступка уже не имело смысла. Не пойдёт же она забирать эти деньги, вернее, их часть назад, чтоб свои рядом бросить. — Правда, герр Штокхаузен, спасибо. За обед и компанию. Но не стоило так… — Напрх’отив, тебя я должен поблагодарх’ить. И не нужно так говорх’ить как это твоё «не стоило». Это мне ничего не стоит. Посему всё — извинения прх’иняты? — чуть хитро на неё он посмотрел, продолжая идти рядом. — Приняты, — последовал кивок. — Что ж, надо возвращаться в гостиницу. Я бы ещё погуляла по улицам с тобой, но понимаю, что не могу больше просто ходить. — У самого такие же ощущения. Возраст, как ни крути… Однако, Лид, могу я кое о чём тебя попросить? — Да, конечно. Что такое? — Романова виду не подала, но всё равно немного испугалась. — Быть может, я кажусь наглецом, но с тобой так приятно проводить время. И посему хочу пригласить тебя сегодня вечером ко мне в гости. Наши номера на одном этаже. Если не сегодня, то в другой день. Дверь для тебя будет открыта в любое время. — Правильно я понимаю, меня зовут на свидание? — несколько она задумалась. — Михаэль, не хочу огорчать, но я приехала сюда по деловым вопросам. А ещё я замужем. И не предрасположена к романам… — На свидания зовут, как правило, в более официальные, подходящие места. И знаю твоё положение, Лид, ты ничего такого не думай. Я же приглашаю к себе просто так. Беседы на общие темы… Или людям, состоявшимся в браке, поговорить уже с другими нельзя? — Если так подумать, можно. На работе же я говорю с коллегами? — Тем более. Просто, Лид, скажу как есть — до твоего приезда я пробовал беседовать с другими, но результат огорчил. Те художницы скучные, грубоватые, им компания микробиолога не нужна. А ведь здесь красиво. Но одиноко… От такого даже красивого отпуска помереть со скуки можно. — Хм… Признаться, разговаривать мне в гостинице тоже не с кем. Лишь с горничной. И с дочерью, да и то по телефону. А те художницы… Ну их! Они меня за сегодня достали, — фыркнула Романова. — Стало быть?.. — Приду, конечно же. Только не надолго в гостях буду — завтра у меня важный день в одной художественной школе. Меня направили на курсы к некой Гертруде Альбертовне Сове. — Лид, ты сейчас будешь смеяться. Но фрау Соммер, она же Сова, была моим первым педагогом в Англии, — её новость Штока не могла не обрадовать. Ведь будет близко с ней не только в гостинице. А школа, как место, знаменита тем, что там чаще подворачиваются удобные моменты. Пару действий, и Лида про своё замужество дальше не заикнётся. — Походу, тут весь Екатеринбург состоит из твоих старых знакомых, — не сдержавшись, женщина залилась хохотом. — А хоть какая она по характеру? — Я о ней тебе всё расскажу. Как раз сегодня вечером, хорошо? — бросив усталым тоном вопрос, Михаэль вместе с ней заметил недалеко от себя очертания здания гостиницы. Лида с пониманием кивнула в ответ: она уже сама мечтает оказаться в своей комнате и плюхнуться на кровать.

***

Впервые за неделю пребывания в этом городе Михаэль ждал вечер с большим удовольствием, а не с хмуростью и моральным истощением. Сегодня день тоже не был ахти лёгким, но точно не таким загруженным, как все предыдущие. Хотя, как казалось, даже будучи совсем ослабленным, он бы не перестал думать о Лидии и представлять её во всех красках. Знакомство с ней прошло замечательно и на редкость разнообразно. Пока он её легонько обнимал во время пешей прогулки, успел уловить исходящий от неё аромат яблочных духов. Сладкий аромат у него не самый любимый. Но в случае с Романовой можно сделать исключение из своих предпочтений. С ней вышло много исключений. Он ни с кем о себе так подробно, хоть и не столь много, не рассказывал, ибо никто его так внимательно не слушал, как она. В финансовом плане болезненно бережливым Шток не являлся, но знал цену деньгам. И как Лида, выяснилось, тоже: скромность не изображала. Смысл изображать то, что в характере заложено? Пусть она не учёная, без этих докторских хвалённых степеней, совсем иного расклада и мировоззрения, но и чёрт с этим. Зато живой человек. Михаэлю за годы работы на Предприятии 3826 наскучили интрижки с секретаршами да практикантками, у которых на уме лишь цель продвинуться в научную элиту за чужой счёт, не интересуясь личностью самого Штокхаузена в целом. Он изначально был рад таким условиям, ведь под ними подразумевались отсутствия привязанностей и прочая ерунда для влюблённых дурачков. А сейчас он несколько засомневался в своих принципах и их правильности… «Спал я с ними и дальше что? Сначала разогрев, затем жар… И под конец — пустота. Тело довольно. Но не моральное состояние. Комфорт был недолгий. Даже не комфорт, а обманчивое чувство комфорта… Нет, с Лидой, все те проведённые часы с ней — они были комфортны. Были… приятны. С ней действительно хочется быть дольше… Отпуск как раз две недели. Вот и проведу его с ней эти две недели, пока не надоест. Уедем в разные стороны и вспомнить друг друга не вспомним, тратя остатки полученного комфорта как психологический запас…» — порассуждал он про себя, после чего включил внутреннего организатора в полную силу. Вызвал горничную, заказал бутылку вина с шоколадными конфетами для приятности. Когда это всё принесли, привёл себя в порядок, хотя и так одет с иголочки. И вскрыл бутыль, налив в свой бокал красное вино для демонстрации, чтобы показать, что обстановка в его комнате не для свиданий: всё заказано для себя любимого. После чего взял в руки с непримечательным содержанием книгу и уселся с ней на креслеце, едва её читая внимательно. Проглатывал взглядом тексты, как вино в бокале. Ближе к половине восьмого, когда за окнами город погрузился в темноту, а в комнате горела лишь одна настольная лампа, раздался стук в дверь. За ней он услышал голос нужной ему гостьи: — Михаэль, я пришла. Штокхаузен прервал мысленное чтение, положив книгу в сторону. Стоило открыть дверь, мужчина чуть удивился: Лидия осталась в том же тёмно-красном коктейль-платье с расписными узорами, в котором ходила днём, чёрные туфли тоже не сняла. Но мельком заметил, что ноги не покрыты слоем капроновой ткани («На легке пришла — готовая…» — подметил он). Однако аромат яблочных духов был на месте. Слабый, приятный… Манящий… — Добрый вечер, Лида. Проходи, не стесняйся. Присаживайся, — пропустив её и закрыв дверь, Михаэль направился к комоду возле кровати, где как немой знак его ждали бутыль, пустой бокал и конфеты. — Хорошо отдохнула? — Да, вполне себе замечательно, — сквозь глухой стук каблуков по ковру, прозвучал ответ женщины из угла большой комнаты возле окна, где располагалось мягкое кресло перед столиком. Там она удобно и устроилась. — А ты? — Тоже не жалуюсь. Увидев поблёскивающую от света лампы стеклянную бутылку и предугадав следующие действа хозяина, Лида решила мягко выразить протест: — Не нужно наливать, я не буду. Пить я не умею: с одного бокала уносит. — О, я такой же, считай, умелец. Точнее, не-умелец. Но спешу заверить, у этого вина градус совсем слабый. От него толком не опьянеешь. Тем более, я не хочу напоить ученицу, у которой завтра первые курсы. Иначе мне точно сна и покоя не будет за мой проступок! — тихо засмеялся Михаэль, и Лидия к нему присоединилась в унисон. — Тогда ладно. Наливай, — передумала она, чему Шток был только рад. Второй бокал, что наполнился багровым напитком, он отнёс ей и сел со своим наполненным в третий раз за стол напротив, бросив задумчивый взгляд на окно. — Обзор отсюда на город такой живописный. Но, поди, в Северной Пальмире куда живописнее, если судить по твоим работам. — Любой город живописен по-своему. Однако, Михаэль, давай начистоту. Ты меня пригласил не про мои работы говорить, — с улыбкой произнесла Лидия, сделав несколько глотков. И отметила про себя, что у вина приятный сладко-кислый привкус. Вроде и щекочет, но одновременно дарит какое-то неестественное тепло. Востребованное. — Ах да!.. Тебя интересует Гертруда Альбертовна Сова, — вспомнил Шток и её нетерпение начинало нравиться. — Именно. Какая она личность? Как мне с ней лучше говорить, какой подход и всё в таком духе? Я просто нервничаю, — от чувств лёгкого страха Романова сделала ещё несколько глотков, осушив бокал полностью. К её разочарованию. — Понимаю. Первый день на новом месте, независимо от возраста, это всегда скачок напряжения. Но ты нервничаешь напрасно, — мужчина встал со своего кресла, пойдя в сторону, и вернулся на место с бутылкой, налив бокал гостье. — Фрау Соммер, как и я, ценит искренность, честность и порядочность людей в своём коллективе. А ещё она добрая и позитивная. Да и сама волнуется, когда под её, скажем так, опеку попадают новые ученицы. Вот что значит — истинный педагог. Мой класс её очень любил. Забавно… Я свой класс откровенно ненавидел. — Мне тоже с классом не повезло. Подружек не было никогда: никто не хотел дружить с разведёнкой, — грустно вздохнула Лида. — То есть? — чуть нахмурился Штокхаузен. — С безотцовщиной. Неполная семья, но без летальных исходов. В этом плане подростки жестоки: как звери чуют, у кого в данный момент тяжёлый период. И всё для того, чтоб ещё сильнее ударить. — Что верно, то верно. Если в родной Германии у меня было ещё с ровесниками более-менее гладко, то в Англии — настоящий ад. Иногда ложишься спать, закрываешь глаза, и случайно возвращаешься в это время, что аж до дрожи пробирает… Мне жаль, что тебе довелось пережить подобное. — Зато ты преодолел эти тернии. Хирург. Труд. Почёт. Уважение. Это действительно достойно похвал. А жалеть меня не нужно: все мои горести — в прошлом. Там они пусть и останутся! — Лиде собственные слова показались как хороший тост, за что и выпила, осушив бокал одним залпом. — Ничего, Лид. Твои труды тоже вознаградятся, рано или поздно. Ты здесь на двухнедельном мероприятии — уже тому доказательство. Перх’вый шаг. Сейчас ты мыслишь мрачно только из-за усталости, и это нормально. И я готов тебе помочь. — Ну зачем себя таким обременять? И каким образом помогать собирался? — Замеченный потенциал не может стать бременем. А как помогу? Эмоционально — дружеской поддержкой. Главное, чтобы ты не опустила руки. — Честно? Мне бы пригодилась любая помощь. Я стараюсь справляться со всем сама, но… Устала, — налив себе половину вина в бокал и выпив, Лида быстро и уверенно встала с кресла. — Спасибо, Михаэль. Потолковав с тобой, почувствовала себя лучше. До завтра… Слишком заторопившись, каблук прогнулся на ковре в сторону, в результате чего Романова быстро потеряла равновесие и упала передом, чуть правым боком, на пол. Штокхаузен оцепенел от увиденного: про градус вина не врал, пьяного эффекта не должно быть. Но сразу понял, в чём причина падения. Волнения волнением, но не могло подоспеть и внутреннее ликование, что так благодарило кому выше за такой случившийся момент. — Не ушиблась? Ноги целы? — легонько схватив её за подмышку и локоть, Михаэль помог ей подняться. — Нет, ничего серьёзного… Только в области лодыжки щипит. Да твою ж дивизию! — тихо ругнулась под конец она. — Могла бы обуть что полегче. Как вы, дамы, вообще в них ходите? — чуть усмехнулся Штокхаузен, усадив женщину на кровать. — Щипит, говоришь? Скорее, мозоль на дистальной пятачной складке натёрла. Сиди неподвижно. Лида ничего не сказала, кивнув в согласии. С лёгким зачарованием и напряжением, от которого по телу прошлись мурашки, она наблюдала за его аккуратным движениями мозолистых и одновременно ласковых пальцев. Стоило ему снять с правой ноги туфлю, она шикнула от новой порции слабой, но всё же неприятной боли. И заметила на задней стороне лодыжки бурые пятна крови и след натёртой под ними кожей. Левую ногу, такую же бледную и холодную, Михаэль тоже избавил от обуви, увидев похожие следы мозоли. — Опять сглупила. Думала, колготки сниму — такого не будет, — пробурчала Лида. — Не страшно, сейчас вылечим, — заверил Штокхаузен и поспешил в ванную комнату к аптечке. Вернулся спустя секунды с куском мокрой ваты и пузырьком лекарства, разработанного прямо на Предприятии в одном из комплексов. Известный всеми в стране «хладный непрем». Для удобства Михаэль сел перед ней на пол, согнув одно колено под собой. Лида перед ним же чуть приподняла сначала правую ногу, продолжая наблюдать за его действами не отрываясь. От контакта с водой ей стало лишь холодно. — Надеюсь, хирургического вмешательства не будет? — пыталась поднять себе настроение Романова, чтобы игнорировать колкую боль при скором взаимодействии с хладным непремом. — А это как повезёт. Скальпель я с собой привёз, если что, — почти злобно засмеялся Михаэль. — Попрошу вас, герр Штокхаузен, попридержать свой врачебный юмор! — фыркнула она смешком и шикнула от обжигающего холодом лекарства. — Ой, даже пошутить нельзя! — с наигранной обидой протянул он, приступив к левой стопе. — Позвольте отметить, Лидия Викторовна, ноги от варикоза надо лечить. Как бы перх’вая стадия не перх’ешла в последнюю. — Знаю. Но элементарно про регулярное использование мази забываю, — начала она оправдываться как провинившийся ребёнок. — Плохо-плохо, — осуждающе цокнул немец языком, покачав головой. И после завершения простой лечебной процедуры сам поднялся с пола, прихватив пузырёк. — Посиди пока. А ещё лучше — полежи. «Насиделась я на сегодня…» — с этой мыслью Лида, пусть и не сразу, приняла положение лёжа, не провалившись в мягкие подушки. Левую ногу чуть приподняла, согнув колено, руки положила на живот, вернее на пояс от платья. Дыхание от чего-то стало вдруг неровным, пропитан дрожью. Вся атмосфера вдруг стала какой-то… нетипичной. Михаэль её оставил лишь на доли секунды, отнеся непрем назад в ванну. И, после водных процедур как положено врачу, снова вернулся в комнату. Плотно зашторил окно, снял с себя пиджак, аккуратно повесив на спинку кресла, и сел к женщине рядом на край кровати. Спустя минуты безмолвных наблюдений он без толика страха наклонился к её лицу, смотря в голубые глаза с приподнятыми уголками губ и проведя ладонью по светлым, мягким прядям волос. Затем коснулся костяшками пальцев её лба, двигаясь медленно к виску, после к подбородку, опускаясь к шее, ключицам. Осторожно. С обожанием. И его рука остановилась на поясе платья, который ловко и незамедлительно стянул с талии, положив на комод. Дыхание участилось. Лида готова покляться, что сердцебиение оглушило её вплоть до здравого, внутреннего голоса. И вызвало лёгкий паралич. — Пожалуйста… — прошептала она неосознанно, с мольбой, без смущения протянув ладонь к его щеке, чтоб ощутить едва колющие щетины. И ответ пошёл незамедлительно, когда тот, коснувшись кисти, чуть отстранил от себя, чтобы запечатлеть поцелуй на тыльной стороне ладони. — Du bist müde, meine liebe Lydia. Also lass dich jetzt schwach sein…, — хитро оскалившись, Михаэль обвил руки вокруг её талии, дабы легонько поднять, притянуть к себе, не наблюдая в голубых глазах сопротивления, когда пальцами нащупал застёжку молнии на платье. И тотчас накрыл её губы своими в уверенном, нежном поцелуе, согревая их. «Неправильно!» — услышала Лида свой голос, но вместо того, чтобы оттолкнуть и воспротивиться, наоборот ответила на поцелуй со всей взаимностью… и лаской, поддерживая с Михаэлем неспешный темп. Левой рукой коснулась его плеча, а правой поглаживала затылок, зарываясь в его тёмные, мягкие волосы, от которых пришлось отстраниться на мгновенье, чтобы через голову снять мешающее платье. Штокхаузен тут же уложил Романову обратно на кровать, склонившись над ней для лучшего обзора похолодевшего от трепета её ещё не совсем обнажённого тела в тусклом свете. И не мог не сдержать восхищения, когда увиденное оказалось лучше его дневных представлений. Миниатюрная, чистая, с горбинкой живота как доказательство пережитой давно беременности. Широкие бёдра так и манят. — Ты сама как искусство, — выплеснул он, вернувшись к её лицу для продолжения поцелуя. Изначальной нежности след начал уходить, уступая властности и лёгкими безумию и агрессии, когда прикусил нижнюю губу без цели навредить и вызвать кровь. Лида тихо вскрикнула, выпустив неожиданное тихое рычание в ответ. И нетерпеливо протянула руки к его рубашке, нащупав пуговицы. Но своими стараниями оголила лишь ключицы. — Отдашь её на сегодня? Она мне просто… очень нравится… — прерывисто дыша, заявила Лидия и не могла сдержаться блаженной улыбки, одаривая его томным взглядом. — Как тебе угодно. Но позже, — протянув довольно, Михаэль расстегнул рубашку и снял с себя, отбросив в сторону на видное место для своей желанной и доверил ей полюбоваться на него, чтоб было честно. Торс, не как у спортсмена и олимпийца, но привлекателен, заметные волоски на груди и руках, следы мелких шрамов неизвестного происхождения, по которым Лидия провела подушечками пальцев осторожно, боясь лишний раз навредить зажитое. Штокхаузен, чувствуя от её прикосновений прилив адреналина, уткнулся лицом в изгиб бледной шеи и начал строить дорожку из поцелуев, упиваясь неким бархатом её кожи. Не впервой подобные действа, но каждый раз ощущения другие, новые. Реакция женщины не заставила себя долго ждать; откинула голову назад, и из уст вырвался едва слышный стон. И ласкающие его плечи женские руки тут же вздрогнули от новой волны накрывшего страха. Глаза лихорадочно упали в сторону выхода из комнаты. — Никто нас не услышит, — поспешил Михаэль её успокоить, двигаясь губами к основанию зоны декольте, попутно опуская чёрные лямки с плеч одну за другой. Размер грудей его мало интересовал, не считая это важным аспектом; скорее второстепенным для дополнительных приятных ласк. А более приятно, когда грудная клетка полностью свободна от этих костяшек и тягучей ткани вокруг, чем Лиду и порадовал незамедлительно, расстегнув бюстгальтер и бросив на пол к платью. Романова тут же их прикрыла руками, то ли в смущении, то ли от ударившего холодка, заметив как соски затвердели. — Это лишнее, — чуть недовольно произнёс Штокхаузен, подняв её руки к изголовью кровати и продолжая их держать какое-то время, глядя в виноватые голубые глаза. На что Лида в сразу потянулась к его губам, будто извиняясь. И тем самым ловко освободилась из этой цепкой хватки, обнимая за шею. Требовательно. Отчаянно. Лишь бы тот её не отпустил. И нет, он её не отпустит, применив все возможные усилия. Ещё не раз позволит ей стать слабой…