Шанс

Андрей сидел напротив открытого окна и вдыхал июльский воздух, глядя в ночь. Странное ощущение необъяснимого ужаса медленно ползло к горлу и своими культями давило прямо под щитовидку. Миша просил звонить. Звонить было сложно. Даже в рамках официальной версии их ссора была бесконечно драматичной, печальной и гнетущей. Но тогда ведь не только два гения поссорились, не только группа треснула — тогда в секунду испарилось все, что между ними было десять с лишним лет. Даже для коллег, соратников, соавторов ситуация была трагичной. Но они были большим — и остались, вероятно, теперь уже черт его знает. Быть большим друг для друга — задача тяжелая. Когда тебя предает человек, с которым вы музыку пишете, это еще вроде бы терпимо, с этим можно справиться, про это можно забыть и снять с себя всякую ответственность. Но когда тот, кого ты под кожу, под ребра запустил, обесценивает тебя и ставит свои интересы выше вас, вашего будущего — это ломает, травмирует и не отпускает до гробовой доски. А ссора, в ней же как — тебя без ножа (а то и с ножом) режут, и ты в ответ. И сидите вы по итогу побитые, один другого не лучше. Когда панки говорят про любовь, фанаты жмурятся, бабушки и дети плачут, а беременных убирают от экранов. Поэтому панки про любовь не говорят. Друг другу тоже. А любовь ведь штука сложная, комплексная, междисциплинарная — это гораздо реже про страсть и танго, чем принято думать. Любовь — когда знаешь, что он сейчас скажет, как ляжет; до какой температуры ему еду разогреть и стоит ли сейчас укрыть его одеялом; это когда ты начинаешь по пьяне разгонять, а он тут же кивает кукольно, словно с мозга твоего счел, что ты сказать пытаешься; любовь — когда выучил все его привычки и стал одной из них, но в хорошем смысле; когда вошел в его реальность и концепцию восприятия; когда стал частью планов, целей, амбиций. Когда доверил самое сокровенное, душу обнажил, рассказав про мечты и страхи, а в ответ получил поддержку и принятие без исключений. А потом тебе говорят, что ты хуйню сказочную пишешь и пора двигаться дальше. Ну, просто в могилу с ноги пинают все то, на чем ты как личность стоишь. Все, чем ты живешь, и чем вы жили все эти годы, зачеркивают. И ты еще в ответ вместо «поговорим» цедишь «посмотрим» и не возвращаешься, делая потом вид, что не воешь в подушку ночами и не хочешь прямо сейчас прибежать и крикнуть, что это все ошибкой было. Будто не знаешь, что там, на том конце города, хотят того же, но боятся. Как ты боишься. Потому что вы уже одинаковые. Князь хотел позвонить, но рука как-то тяжелела. Не шло. Еще десять минут исступления в окно, и Андрей накидывает кожанку, спрыгивая со ступенек вниз. Никаких новомодных звонков, приедет и поговорит, как в старые добрые. Когда у них еще все получалось. Когда у них еще были они. Безжизненно темные окна дома отталкивали, но Мишка, должно быть, спал. Князь помедлил, но потом вспомнил, сколько раз Горшок его ночью поднимал, и решил, что имеет право — в конце концов, Миша наверняка обрадуется ему и пожертвует сном ради этого разговора. Давно пора было: столько всего просрали, чего можно было сохранить. Миша дверь не открывал. Андрей колотил уже и по стенам, зная, что Горшок должен быть там — с их последнего немногословного разговора ему оттуда деться было некуда. Может, конечно, с Олей уехал, он говорил вроде, что она едет куда-то там. Но княжеское отцовством наученное сердце умело распознавать моменты, когда дитя чем-то таким уже тешится, что лучше бы плакало. И потому Андрей полез в окно — за стекло заплатит, и вообще, он панк, ему… Нет, мишина же дача, дело до нее есть, но никто не удивится хотя бы. — Миш? Я поговорить хочу, Миш! Ответа не последовало. Тяжелые и бьющиеся обо все в темноте ноги нащупали ступеньки и прокрались на второй этаж. — Миш? Это Князь, Миш, разговор есть! Вот настолько у них теперь нелюбовь? Андрей вспомнил, как когда-то сюда приезжал Оле помогать, когда Горшка ломало. Сидел с ним, а он к нему вползал на коленочки и давай каждый раз старую шарманку заводить: «Андрюха, хуево мне; хуево мне, Андрюха! Я мудак, опять ты меня спасаешь, спасатель, блять, а я все вот так! За что ты меня любишь, скажи, за что ты так вцепился, что я сдохнуть все никак не могу, потому что тебе грустно будет?! Зачем я тебе, тебе вот это надо?» А Князь просто аккуратно чмокал в макушку и голову держал, чтоб болела меньше. Любил он по многим причинам, но говорить боялся — как-то слишком сопливо. И так понятно, вроде. И с Мишей все понятно: как он смотрел, как он касался, как он до ужаса крепко к себе прижимал и в лоб целовал буднично; как ребенком подпрыгивая бежал навстречу, когда Андрея видел. А потом все это сгорело, и вот Князь отворяет комнату Горшка, который его не ждет. А Горшок лежит и, кажется, не дышит. — Миш! Миша, Мишенька, Миш? Еб твою мать, Горшок! — Андрей быстро топает к другу-соратнику-одногруппнику-соавтору-практически-если-бы-не-их-глупость-мужу, на бок тело поворачивая и уже по старой привычке проверяя пульс. Пульса не было. Пока скорая будет ехать, Андрей прижимает Мишу к себе, подтягивая на грудь немного, обнимая и целуя в щеки и за ушами, волосы с лица убирая, чтоб получше разглядеть его; чтобы прочитать по этому до каждой морщинки выученному лицу, что было вот сейчас, перед тем, как Мишка отключился? Не успел. Недоглядел. Бросил, обиженка. Знал, как Мишка страдает, и бросил. Знал, как Мишка любит, и бросил. Видел, как тот вешается, и не пришел. Семью на сказки променял. Про себя решил на старость лет подумать. Ну, надеемся, теперь всем хорошо. Сам виноват. Убил его. Любовь и отраду всей своей жизни убил. И не попрощался, старый мудак. * * * Андрей держал мишину руку, в которую была воткнута капельница. Сам Миша под унылый писк, свидетельствовавший о его сердцебиении, медленно открывал глаза, стараясь хоть что-то осознать. В этот раз все было слишком по-настоящему. — Князь, ты чтоль? — Миша чуть брови приподнял, чтобы веки проще открывались, и улыбнулся, насколько мог, обессиленный. — Мириться приехал. Нашел. Но теперь все хорошо будет, — Андрей чуть сильнее руку мишину сжал, чувствуя, как истерика подкатывает изнутри головы и прижимает нижнюю челюсть к верхней. Живой его Мишенька, родной его, любимый, хороший, самый-самый настоящий, искренний, дурной-шебутной, единственный и неповторимый, приросший и корни пустивший; шурупчик, на котором жизнь держалось. И в обратную сторону это все работало. Все взаимно. А эти дураки вон как с таким сокровищем. — Князь, ты че, епт? Плачешь? — Мишк, я думал, ты все, — Андрей на колени встал перед кроватью, со стула сполз, и голову Горшку на грудь положил, — думал, больше не увидимся. — Ладно, я тоже плачу, ё-мое, — Миша глаза тут же закатил, чтобы слезы не потекли, и свободной рукой князеву голову накрыл. Руки едва слушались. — Мишенька, я дураком был, я все вернуть хочу, у меня все перекосилось, я… — Хорошо. — Что хорошо? — Да у меня тоже все по пизде пошло, я это… Бля, как сказать-то… Нужен ты мне, короче, во. Князь смешком сквозь слезы прыснул, втираясь носом и лбом в горшковскую футболку, продолжая голову на груди держать. — Вообще, это я дураком был, ё-мое. Надо было тебя слушать, вместе решать, понимаешь, да? Мы ж семья, мы ж это… Нельзя так, короче. — Я никогда тебе не говорил этого, и жалею, но это… Я люблю тебя, короче, — Князь от стыда еще сильнее в Мишу вжался. Любил жадно. Миша был его человеком, единственным настолько правильным. — Блять, ну Князь, — Миша глаза зажмурил, чувствуя, как слезы снова подступают, — я тоже, я тоже тебя это… Ну ты понял, да? Люблю тебя я тоже, блин, думал не придешь уже. Миша еще как любил. Как иначе-то назвать состояние ума и духа, когда с человеком мир создаешь, через огонь и воду проходишь, в плечи ему рыдаешься, и он жизнь тебе раз за разом спасает. Миша любил, как получалось: за честность, открытость, доверие любил. Платил, чем было, но хмурый последнее забрал. — Я очень испугался, Миш. — Андрюх, да я это… Сам, короче. Решил, что все. А так-то я завязал. Обещал же. Тебе обещал. Андрей, кажется, в пол коленками врос. Что значит «сам»? Это не неудачный передоз? Это осознанное решение? — Мих, прости меня-дурака, не надо было мне бросать тебя, я… — Да нормально. Главное, что пришел, ебать, спас. Ты как этот всегда… Знаешь, короче, когда надо. Ну я останусь тогда, хули, да? За нас? Получится же? Князь голову от мишиной груди оторвал, продолжая обнимать крепко, и в глаза посмотрел. А там и боль, и облегчение, и отчаяние. И эти глаза щенячьи были лучше всех иных благ. И Мишка его был лучшим. Они посмотрели друг на друга, на дураков запутавшихся, и сквозь смех новая волна слез накатила. — Миш, давай ты на реабилитацию и отдыхать потом, давай? Со мной. Как раньше. Начнем заново. Давай? — Давай, — Миша улыбнулся и руку крепче сжал, выпуская наконец из глаз слезы. Шанс. Есть шанс. — И это, возвращайся, Андрюх. К нам. В семью, ебать. В КиШ. Андрей вернется. Теперь он с Мишей всегда будет — и лучше бы не убеждаться никогда, что не готов потерять его. Не готов отдать. Не готов оплакивать. Жить ради готов, творить вместе и любить по-новой. Справятся.