Предназначение

      Микки Милкович не помнит, как он умер. К сожалению или к счастью, кто знает. Собственно, по мнению самого Микки, скорее уж к счастью, поскольку, каким бы он ни был маленьким извращенцем, обожающим наблюдать за чужими страданиями, Микки при этом не мазохист. Свои собственные мытарства не заводят его даже в форме воспоминаний о них.       Так что, да, он не в курсе, каким был момент его смерти, мучился ли он долго, или это случилось в один короткий миг. Если бы Микки не знал, что папаша — старый садист, ненавидящий всех вокруг, включая собственных детей, — скопытился раньше него, то почти со стопроцентной уверенностью он бы обвинил в своей безвременной кончине именно его.       Но Терри Милкович сдох, совершенно точно, и случилось это гораздо раньше, чем сам Микки отправился в мир иной. Это даже слегка разочаровывает, поскольку с некоторых пор единственная цель призрачного существования Микки — как можно сильнее напакостить всем живым, так или иначе оказавшимся в его зоне поражения.       Эта самая зона, стоило бы заметить, весьма обширна. Микки в состоянии силой одной мысли передвигаться куда угодно, но ему хорошо и здесь, в Чикаго.       Что-то держит его в этом городе, не позволяя даже помыслить о том, чтобы переместиться куда-либо ещё. Микки не уверен, что должен об этом думать. Он очень мало помнит о своей жизни. Встречая людей на своём пути, Микки всегда знает, был ли знаком с ними прежде. Он в курсе того, кто и когда каким-либо образом перешёл ему дорогу. Микки узнаёт в лицо каждого из них, и некоторое время в первую очередь старательно гадит именно этим уёбкам. До того момента, пока не начинает подозревать неладное.       Первым в списке таких везунчиков оказывается младший брат Терри — Ронни Милкович. Микки не может припомнить, каким образом и когда ублюдочный дядюшка успел ему насолить, предполагая, что тот делал это всегда, просто существуя рядом и общаясь с папашей. Однажды ночью Микки является Ронни в образе гигантского паука. Забравшись в постель к старому мудозвону, Микки оплетает его прочной призрачной паутиной, быстро и ловко работая своими паучьими лапками. После чего с наслаждением вонзает острое жало ему в живот. Ронни просыпается с диким воплем, лежит в оцепенении и таращится безумными глазами на паучка с физиономией его племянника, пока тот злобно насмехается над ним, свисая с потолка и шевеля восемью мохнатыми конечностями.       В итоге Ронни вырубается от страха, прежде щедро обосравшись едва ли не по самую макушку. Вонь стоит такая, что даже мёртвый нос Микки весь скукоживается внутри. Если бы Микки был жив, точно проблевался бы прямо на грязную, кишащую клопами постель своего дяди. Это отвратительно, однако не так сильно разочаровывает, как то, что происходит после.       Наутро Ронни просыпается другим человеком. Первым делом с этого же дня он бросает пить и принимать любую наркоту, что даётся ему с подозрительной лёгкостью. Ронни вдруг вспоминает о том, что когда-то он был весьма неплохим плотником. Подтянув старые не преступные связи, он устраивается на работу в небольшую строительную фирму. Однажды Ронни вместе с его бригадой приходится чинить крыльцо в доме одной престарелой, но вполне импозантной, приличной дамочки. Спустя некоторое время между дамочкой и дядей завязывается бурный роман, который заставляет Микки думать о попытке надышаться (или натрахаться) перед смертью, однако это не столь важно. По словам пожилой леди, Ронни напоминает её первую очень большую любовь. Микки брезгливо фыркает про себя, надеясь, что она хотя бы не имеет в виду внешность или что-то в этом роде.       Плюнув на все эти семейные разборки, Микки решает попрактиковаться на ком-то, с кем он не знаком, что также в результате имеет сомнительный успех.       Одинокая, вечно брюзжащая, ненавидящая всех вокруг старая карга, которая необъяснимо раздражает Микки с первого взгляда, после встречи с мрачным жнецом в чёрном балахоне, вооружённым смертоносной косой, живо отбрасывает кони. Микки даже не успевает сообразить, что к чему, когда бабка, вроде бы всё ещё лежащая в своей постели с перекошенным лицом, вдруг оказывается стоящей рядом с ним. Если он когда-либо ещё в своей жизни и визжал так громко и позорно, то, хвала небесам, Микки об этом не помнит.       Буквально через мгновение потрескавшийся, давно не крашенный потолок опочивальни старухи исчезает в столпе ослепляющего света, и сверху спускается высокий, подтянутый, старомодно одетый блондин — в нелепых шароварах, широченной рубахе, подтяжках и широкополой шляпе. Бабуся, стоящая рядом с Микки, и, очевидно, в упор его не замечающая, вдруг молодеет прямо на глазах, которые у Микки почти слезятся от слишком яркого света. После всех душещипательных и страшно бесящих приветствий мужик (наверняка, покойный муж, по мнению Микки) и теперь уже бесяще молодая старуха обнимаются и уносятся куда-то вместе сквозь дыру в потолке.       Микки всё ещё предполагает, что это просто досадное совпадение и ничего больше. Однако, если двое — ещё не правило, то трое — уже похоже на закономерность. Следующий на очереди — надзиратель колонии для несовершеннолетних округа Кук. Злобный и жестокий, изобретательный до всякого рода дерьма для заключённых, Бобби Диккенс. Этот гад всегда казался Микки довольно крепким орешком. Здоровенный, как старый платяной шкаф в доме Милковичей, и такой же тупой Бобби, к тому же, полностью отбитый на голову после контузии во Вьетнаме. Той самой, о которой ублюдок так любит трындеть налево и направо, пытаясь поставить себя в пример непутёвым подросткам, между тем, как раздаёт увесистые затрещины и безобразным образом принимает убогие взятки от родственников, желающих обезопасить своих чад, насколько это возможно в таком месте.       К Бобби Микки является в своём собственном виде, не маскируясь и не нагоняя лишней жути. Просто проплывает сквозь стену из гостиной в спальню, когда придурок выходит из ванной после душа. Микки зачем-то уворачивается от летящей в его голову тяжёлой табуретки, после чего подходит к Бобби и врезает ему со всей дури лбом промеж глаз. Трюкам с прикосновениями он научился задолго до того, как придумал способ весело скоротать вечность, делая гадости всем вокруг. В результате Диккенс попадает в больницу со сломанной переносицей, где в ходе обследования у него обнаруживают раннюю стадию рака. Доктор-онколог с радостью сообщает Бобби, что если бы не эта драка, о которой, разумеется, тот спиздел работникам неотложки, то опухоль в его левом яичке могла бы развиться до такой степени, что пустила бы метастазы. Бобби остаётся с одним яичком (какая, блядь, вообще может быть связь между яичком и сломанной переносицей, так и остаётся для Микки тайной о семи печатей), но сохраняет свою жалкую и бесполезную жизнь. Очень скоро Микки выясняет, что придурок бросил свою работу в тюрьме, где трудился больше пятнадцати лет, и подался в богослужение, прежде пожертвовав всё своё имущество, нажитое «непосильным трудом» центру для трудных подростков.       Разочарованию Микки нет предела. Однако даже этот случай не заставляет его опустить руки. Микки продолжает делать людям всякие гадости, просто потому что… а чем ему, блядь, ещё заняться? Он не понимает, что его держит среди живых, никогда не имел возможности обсудить этот неприятный вопрос с другими призраками, поскольку после бабки с её мужем никого подобного больше не встречал. Почти. Иногда (на самом деле слишком часто, если бы кто вдруг спросил Микки) ему на глаза попадается один мальчишка, чьё появление неизменно сопровождается слабым дуновением ветерка за спиной Микки, после чего раздаётся весёлая трель колокольчика.       Паренёк выглядит неебически странно, явно не от мира сего. На вид совсем юный, лет шестнадцати или около того, тощий и высокий, как шпала, с волосами цвета как у самого Микки, торчащими во все стороны беспорядочным лохматым ёжиком. На мальчике всегда надето одно и то же: чёрные мотоциклетные джинсы, заправленные в высокие грубые ботинки, кожаная куртка с серебряными клёпками поверх футболки тёмно-красного цвета. Запястья — тонкие, как лапки у цыплёнка — украшены множеством браслетов из кожи и плотной бечевки, а на длинной худой шее красуется широкий ошейник. Микки никогда не приходилось видеть мальчишку вблизи, и он не уверен, что действительно хотел бы этого, но он откуда-то знает, что радужные оболочки глаз у парня бледно-розового цвета. Это чертовски пугает помимо прочего, однако Микки не до конца уверен в том, что этот парень — призрак. О какой-либо иной нечеловеческой сущности ему даже не хочется думать. Не то чтобы у Микки это хорошо получалось, но до сих пор мальчик ни разу не приблизился к нему настолько, чтобы представлять реальную угрозу, поэтому Микки просто старательно прикидывается слепым, делая вид, что ничего не замечает.       И да, возвращаясь к сути, — что бы ни вытворял Микки, как бы ни изворачивался, выдумывая всё более изощрённые и гнусные подлости, результат всегда неизменен — встреча с призраком Милковича становится для людей именно тем, что подталкивает их к чему-то хорошему. Разве это не отвратительно? Микки вот находит, что так и есть.       Но сильнее всего Микки беспокоит даже не тот факт, что он волей какого-то нелепого случая вдруг превратился в того, кто несёт добро в грёбаные массы. Каждую минуту его недо-существования Микки преследует настойчивое и не слишком приятное чувство, что он о чём-то забыл. О том, что при жизни было для него чертовски важно, имело смысл, возможно, единственный реальный в мире живого и дышащего Микки Милковича.       Помимо прочего, в последнее время Микки чувствует себя необъяснимо плохо. Даже начинает думать, уж не сразил ли его какой-то мертвяцкий недуг. Периодически ему кажется, будто что-то или кто-то тянет его в том направлении, которое пугает Микки до чертей. Возможно, к этим самым чертям его и тянут. Это было бы вполне логично. Поэтому Микки сопротивляется изо всех сил, что у него есть. Хотя иногда ему кажется, что этих сил остаётся с каждым следующим разом всё меньше. Но Милкович никогда не принадлежал к тем отважным героям, которые храбро шагают навстречу неизведанному. Зато бороться он привык, занимался этим сколько себя помнит, точнее, не совсем помнит, но это всё семантика.       Однажды ночью, сам не понимая как и почему, Микки вдруг обнаруживает, что сидит на ступеньках дома, который находит смутно знакомым. Это старая, давно не крашенная халупа — не такая дерьмовая, как та, в которой Микки вырос, но лишь немногим лучше. Единственное, что разительно отличает её от дома ужасов на улице Земански, — даже обшарпанные деревянные стены этого здания словно дышат странным, необъяснимым теплом. Микки кажется, что он бывал здесь раньше, но он не помнит, когда и для чего приходил в этот одновременно знакомый и незнакомый дом.       Пройдясь по тёмному, захламлённому двору, Микки подходит к светящемуся окну и — украдкой по старой привычке — заглядывает внутрь. На кухне вокруг небольшого стола, заставленного тарелками и дешёвой едой, приготовленной из полуфабрикатов, собралась большая и шумная семья. Микки знает, помнит всех эти людей, хотя не имеет ни малейшего понятия — откуда. Он даже в курсе, что вон ту девку к густыми вьющимися волосами цвета ржавчины зовут Дебби, а того придурковатого пацана в полицейской форме — Карл. Раздражающего мудака с глазами, как у сраного лемура, зовут Лип, что является самым идиотским из возможных сокращений от имени Филипп. Чернокожий, долговязый подросток, пристроившийся в углу на табурете со смартфоном в руках — это Лиам, и он на самом деле родной брат всем этим людям, самый что ни на есть, по матери и отцу.       Рядом с Липом крутится высокая блондинка с маленьким мальчиком на руках и большим беременным животом. У Дебби на коленях сидит девочка с кудрями странного цвета — не совсем рыжего, но и не пшеничного, ближе к песочному или что-то вроде. Девочку зовут Фрэнни, а малыша на руках у блондинки — Фрэдди. Микки уверен процентов на двести или больше, что хорошо знает эту семью. Более того, все эти люди когда-то имели для него значение ничуть не меньшее, чем, к примеру, Игги или Колин, или даже его младшая сестра-шлюшка — Мэнди. И ещё Микки знает, что здесь кого-то явно не хватает. Причём, он не уверен, хотел бы видеть этого самого кого-то или нет, поскольку от одной мысли о нём у Микки начинает сводить его призрачный живот и вполне реально болит в том месте, где раньше билось сердце.       — Микки? — слышит он в тот момент, когда уже готов развернуться и сбежать. Подальше от этого дома, от чувства, которое накрывает его со звуком хриплого, словно простуженного, до боли знакомого голоса.       Микки не исчезает, как бы сильно ему не хотелось этого. Решает, что пора встретиться со своим прошлым (о, да, он уверен, что это именно оно) лицом к лицу.       Покинув свой наблюдательный пост, он оборачивается через плечо. Грудь Микки взрывается давно знакомым сосущим чувством, только на этот раз куда более мощным, сбивающим с ног и вызывающим желание рыдать и смеяться одновременно.       — Йен… ___________________________________________________________________       — Что, блядь, значит, я не умер? — с недоумением уточняет Микки после того, как Йен благодарит по телефону работника больницы за информацию и сбрасывает вызов.       Рыжий хмурится, спрятав руки в карманы своей пятнистой рабочей формы, словно изо всех сил старается держать их при себе. Микки ему за это благодарен, поскольку ему категорически не хочется разочаровывать этого человека — единственного во всём мире. До сих пор Микки приходилось практиковать прикосновения только со своей стороны, он понятия не имеет, сможет ли собрать в себе столько энергии, чтобы не позволить руке Йена пройти сквозь его тело. Микки не собирается пугать своего мужа. Охуеть и не встать! Как он вообще умудрился забыть Йена?!       Микки в панике и полном раздрае. Ему нужны объяснения всего этого дерьма, происходящего с ним наверняка по какой-то идиотской причине, но он не представляет, у кого мог бы спросить.       — Ты в коме, идиот! Грёбаный Лу подстрелил тебя, — в сердцах выпаливает Йен. — Твоё… — он на секунду замолкает и сглатывает, — твоё тело… Чёрт! ТЫ находишься прямо сейчас в Медицинском центре Университета Раш. Врачи не понимают, почему ты не просыпаешься. Твой мозг не пострадал. Микки, чтоб тебя, какого хрена?!       Микки удивлённо приподнимает брови, пока Йен, задыхаясь, скользит по нему взглядом, от которого у брюнета подкашиваются колени. Теперь он помнит, что так было с ним всегда.       — Я лежу в больнице в грёбаном Норт-сайде? Ты продал свою почку, чтобы отправить меня туда? Потому что если этот так, придурок, то я…       Ему не удаётся озвучить свою угрозу, потому что волосы на его загривке шевелятся и до слуха Микки доносится раздражающе знакомый звон колокольчика. Чёрт. Он не может поверить, что это снова происходит. Не сейчас, когда он наконец встретился с Йеном, когда он смог вспомнить. Микки жопой своей чует — что-то тут не так.       — В чём дело? Мик, ты в порядке? — тревожится Йен.       Микки нервно фыркает в ответ.       — А что, блядь, похоже, будто я… Ёб твою мать!       Старый не-знакомый Микки вдруг материализуется прямо между ним и Йеном.       — Микки? — снова пробует рыжий.       — Ты, блядь, это видишь?       Микки смотрит в полном ахуе поочередно то на Йена, то на придурка, который продолжает стоять перед ним, пугая Микки так, что тот обмочил бы свои штаны, если б только мог. Ублюдок ухмыляется ехидно и самодовольно до тошноты, сразу напоминая Микки минимум двух людей из его окружения: Мэнди и Филиппа ебучего Галлагера.       — Вижу что? — переспрашивает Йен с тенью нарастающей паники. — Мик, что происхо…       Колокольчик снова звенит, мальчишка щёлкает пальцами, и Микки погружается в темноту, но только на несколько мгновений. Он в ужасе. Что, если он всё же умер там, в больнице? Никто не сообщил бы Йену о его смерти так быстро. Крепко зажмурившись, Микки в буквальном смысле ждёт, что его накачанные булки вот-вот швырнут на адскую сковороду или что-то в этом роде, но ничего подобного не случается. Когда он наконец находит в себе мужество разлепить веки, Микки понимает, что лучше бы, блядь, это была сковорода, чем самая вершина Башни Трампа. Перепуганный насмерть Микки прилипает к установке, где закреплён шпиль громоотвода, опасаясь, что его фантомную тушку вот-вот снесёт оттуда ветром, который в Чикаго дует ровно два раза в год — полгода в одну сторону, полгода в другую.       — Ты ведь в курсе, что на самом деле тебе ничего не угрожает? — стебётся над ним пацан, стоя у самого края и облокотившись на перила.       — Кто ты нахуй такой? Чего за мной телепаешься? Ты какой-то демон или как? Хочешь заграбастать мою душу себе?       Микки швыряется в темноволосого вопросами, медленно отлепляясь от поверхности, по которой минуту назад распластался словно жаба. Мальчишка делает вид, что задумался, после чего хохочет так искренне, что Микки на мгновение становится даже неловко из-за собственной глупости. С другой стороны, кто может его осудить? В конце концов, вы не каждый день превращаетесь в призраков и встречаетесь с неизвестными (и весьма подозрительными) сущностями.       — Я мог бы обидеться, но твоя задница слишком невежественная, чтобы воспринимать её всерьёз, — мальчик рассеянно теребит браслеты на своих запястьях, которые кажутся такими хрупкими, словно паренёк хронически недоедает.       — Ты для чего-то преследуешь мою задницу, — огрызается Микки уже не так яро. — Значит, она не настолько безнадёжна. По крайней мере, скажи, зачем она тебе понадобилась, и давай уже, блядь, покончим с этим. Мой муж чертовски напуган, я должен к нему вернуться.       — И ты вернёшься, — уверяет парень мягким голосом, отделившись от перил. Приблизившись к Микки, он протягивает руку. Узкая ладонь на предплечье Микки оказывается неожиданно тёплой и заземляющей, что заставляет Микки зажмуриться, жадно впитывая это спокойствие, позволяя ему просочиться как можно глубже. Он так давно не чувствовал чужих прикосновений, что это почти невыносимо приятно. — Мне жаль, что я напугал тебя, — продолжает мальчишка. — Правда жаль. Моё имя Гавриил, но близким позволено звать меня Габи. У нас с тобой осталось всего одно невыполненное дело, после чего ты вернёшься к своему Йену, обещаю. Живой и невредимый, хорошо?       Микки кивает, открыв глаза и не в состоянии отвести их от гипнотического бледно-розового взгляда. Если Габи — тот самый Гавриил, о котором он думает, то Микки точно не так себе представлял это высшее существо.       Ласково улыбнувшись, Габи кивает так решительно, будто скрепляет важную сделку. Тонкие пальцы его правой руки звонко щёлкают в ледяном воздухе. На этот раз Микки не страшно, когда его охватывает темнотой на несколько коротких секунд, после чего яркий свет резко бьёт в глаза, заставляя их напряжённо щуриться. Место, в котором они оказались, постепенно принимает чёткие очертания.       Оглядевшись, Микки понимает, что стоит посреди больничной палаты бок о бок с Гавриилом. На единственной койке, окружённая множеством медицинских приборов, лежит маленькая, хрупкая женщина. Её кожа кажется бледной, почти прозрачной, контрастируя даже со светло-голубым одеялом, скрывающим нижнюю половину её тела вместе с большим и круглым животом. Аппарат ИВЛ, к которому она подключена, издаёт слабый жужжащий звук, кардиомонитор с тихим писком фиксирует сердечный ритм. Собственное сердце Микки, как выяснилось теперь, живое и невредимое, болезненно сжимается за грудной клеткой.       — Что с ней? — спрашивает он шёпотом, как будто боится потревожить сон одинокой девушки, от которого, Микки откуда-то знает, та не в состоянии проснуться уже никогда.       — Автокатастрофа, — поясняет Габи, приблизившись к беременной и положив ладонь на её живот, который сразу реагирует и приходит в слабое движение. Микки хочется улыбнуться от того, насколько это выглядит мило, но он сдерживает порыв. Кажется неуместным радоваться тому, что хорошо лишь наполовину. — Её жизнь поддерживают с помощью всех этих приборов, но мозг давно мёртв. У неё нет никакой родни, муж перестал приходить больше месяца назад. Как только через три недели ребёнка извлекут, медикам придётся отключить её.       — Что? Как это отключить? — негодует Микки. — Разве ты не можешь что-то сделать?       Гавриил поднимает косматую голову и дует в пресловутую чёлку, которая вечно спадает ему прямо на глаза.       — Что в словах «её мозг мёртв» тебе не понятно?       Микки хочется ударить этого придурка.       — Ты грёбаный архангел!       — Так и есть, — соглашается Гавриил. — Но вопреки всему, что там нафантазировали себе вы, люди, я не в состоянии оживить то, что уже не живое. Всё, что я могу сделать — это помочь её душе успокоиться и найти свой путь на небеса.       Неожиданное подтверждение существования Рая и ангелов по всем правилам должно нещадно бить Микки по мозгам, но этого, почему-то, не происходит. Прямо сейчас его необъяснимо волнует лишь судьба ещё не родившейся малютки.       — Что будет с её дочерью? — спрашивает Микки. Он не знает, почему так уверен, что ребёнок — именно девочка.       Убрав ладонь с живота несчастной, Гавриил медленным шагом приближается к Микки. На тонких губах мальчишки играет ласковая улыбка.       — Об этом я и собираюсь тебе сказать. Она, — он кивает в сторону постели, — и есть твоё последнее задание.       — Задание? — удивляется МИкки. — То есть, все остальные… Это твоих рук дело, верно?       Ему хочется разозлиться, но у Микки просто уже нет сил для этого.       — Ну, — Габи пожимает хрупкими плечами. — На самом деле, твой способ выполнить всё, что тебе было предназначено, оказался неожиданным даже для меня. НО… я всегда выступал за креативность.       Как бы в подтверждение собственных слов, Гавриил одёргивает края своей короткой кожанки и поправляет широкий ошейник с острыми металлическими шипами. Микки собирается выдать какую-нибудь скользкую шуточку по поводу креативности Габи, когда в тишине больничного коридора раздаётся крик о помощи. Боже, Микки снова узнаёт этот хриплый, надрывный голос!       — Что происходит? — требует он объяснений у Гавриила, когда понимает, что зрение его становится мутным. Края предметов вокруг опять расплываются, теряя чёткие грани. — Эй, нет! — выкрикивает Микки в сторону, где только что стоял архангел, но теперь он может видеть там лишь полупрозрачный тёмный силуэт, за спиной которого теперь видны два огромных крыла, едва умещающихся в тесной палате. — Стой, Гавриил, нет! Я… я не могу! Я, блядь, не справлюсь! — продолжает в отчаянии сопротивляться Микки, когда неведомая сила тянет его к дверному проёму, ведущему в освещённый коридор ночной больницы. — Я не справлюсь, — шепчет Микки безнадёжно.       — Ты не один, — отдаётся эхом в его ушах, и Микки падает.       Какое-то время ему кажется, что он летит, но постепенно Микки понимает, что это не так. Бездна под его спиной с каждым мгновением становится всё плотнее, пока наконец не принимает форму твёрдого больничного матраса.       — Открой глаза, пожалуйста, Микки, ради меня, — тихо умоляет голос, единственный во всём мире, которому Микки не может и не хочет противиться. __________________________________________________________________

Эпилог

      — О, да, детка! — стонет Йен, толкая в Микки анальную пробку и жадно наблюдая за тем, как смазка стекает по бледным упругим ягодицам. Рот Микки, обхвативший его пульсирующий член, ощущается так потрясающе, что Йен не в состоянии подавлять грязные стоны и восторженные возгласы. — Ты прекрасен, Мик. Ты хоть знаешь, как ты прекрасен?       Влажное тепло вдруг резко покидает эрекцию рыжего, заставив того разочарованно захныкать.       — Блядь, заткнись, ты её разбудишь, — шипит Микки сквозь стиснутые зубы, когда понимает, что опоздал с предостережением. Из динамика радионяни раздаются слабые мяукающие звуки.       Неудовлетворённый и разбитый, Микки соскальзывает с распластанного на постели тела своего шумного супруга и издаёт короткий стон, когда пробка выскальзывает из него, приземлившись на ковёр их спальни с глухим стуком.       — Прости, — искренне сокрушается Йен. — Ты просто такой… Мик, подожди, я сам возьму её. Мик, мать твою, да ладно!       — Отъебись, восторженная девственница, — беззлобно огрызается Микки, быстро натянув клетчатые трусы и выскочив за дверь спальни.       В детской слабо горит ночник, по стенам и потолку медленно плывут фигурки рыбок и морских коньков. Микки рефлекторно прикасается кончиками пальцев к тёмному уродливому шраму на своей груди. Быстро подходит к люльке, которую Йен притащил в сюда задолго до того, как их жизнь целиком и полностью изменилась.       — Ну, ну, тихо, рыжуля, папочка здесь, — воркует Микки, достав малютку из люльки и устроившись с ней в удобном глубоком кресле. — Ты в безопасности, детка. Мы никому не дадим тебя в обиду, обещаю.       На последних словах Микки глотает подступающие слёзы. Когда он успел превратиться в сентиментальную девчонку? Именно этот момент Йен находит самым подходящим, чтобы тихо прошлёпать в детскую, почесывая на ходу живот одной рукой. Второй рукой рыжий встряхивает бутылочку с приготовленной детской смесью. Посмотрев на Микки с малышкой на руках, Йен застывает посреди комнаты. Все его внутренности сжимаются, когда волна нежности поглощает Йена с головы до босых пяток.       Три месяца и две недели назад в Медицинском центре Университета Раш родилась крошечная, но совершенно здоровая малышка. Её мама, будучи беременной, попала в страшную аварию на своей машине. Лишь каким-то невообразимым чудом ребенок в её утробе не пострадал, но травмы мозга женщины оказались несовместимы с жизнью. Работники скорой помощи успели передать её тело медикам Университета, которым удавалось поддерживать его функционирование в течение двух месяцев, пока Габи — так назвали малышку при рождении — не оказалась готова увидеть этот свет. Муж женщины — Аделины — отказался принять собственную дочь. Йен не считал, что они в праве винить мужчину, пережившего потрясение, которое, очевидно, чертовски поджарило его скудную мозговую жидкость.       Йен и Микки, который некоторое время лежал в соседней палате с Аделиной, подали заявление с просьбой об удочерении Габи. Спустя месяц с небольшим проволочек, социальные службы штата Иллинойс вынесли положительное решение, что лично Йену показалось настоящим чудом.       У Габи огненно-рыжие кудрявые волосы и ярко-голубые глаза. Молочно-белая кожа дочери Микки и Йена уже начинает покрываться россыпью пока ещё бледных веснушек, которые, Йен знает, будут становиться заметнее с каждым днём. Её личико с пухлыми губками и прищуренными глазками напоминает Йену Микки, когда тот просыпается ранним утром и ещё не успел полностью сбросить с себя остатки сна. Она — самое красивое и невероятное существо на всём свете, как и её отец — муж Йена.       — Я люблю вас обоих, ты ведь знаешь? — спрашивает Йен, присев на корточки рядом с Микки и протянув ему бутылочку со смесью. Он точно знает, каким будет ответ, но Йен чувствует, что просто обязан каждый раз напоминать Микки о своей любви. Просто потому, что так ты поступаешь, когда не мыслишь своей жизни без другого человека.       Когда подлый ублюдок Лу выстрелил в грудь Микки, Йену показалось на миг, что это было их концом. Не только Микки, но и самого Йена. Потом приехала скорая, Микки отвезли в больницу Саут-сайда, где хирург извлёк пулю. Операция длилась несколько часов, показавшихся Йену вечностью, и прошла успешно, но после того, как закончилось действие общей анестезии, Микки так и не проснулся. Врач-реаниматолог признал состояние Микки комой средней степени и дал самые оптимистичные прогнозы. Спустя две недели за Микки приехали медики Университета Раш, признав его случай интересным для изучения. Йен подписал все нужные бумаги. В конце концов, Медицинский центр Раш был одной из самых престижных больниц всего Иллинойса.       О том, как через пару месяцев Йен встретился с призраком Микки на пороге дома Галлагеров, они оба стараются никогда не вспоминать. Если бы только это действительно было так просто.       — Иди сюда, — мягко зовёт Микки, приподняв локоть в приглашении.       Обе его руки заняты Габи и бутылочкой, которую малышка терзает с жадным усердием, но Микки вдруг понимает, что ему остро необходим заземляющий контакт, и обеспечить им его может только Йен. Так всегда было и так будет до скончание времён. По крайней мере — времён Микки и Йена.       Встав на колени, Йен тянется к губам Микки. Поцелуй получается нежным, но горячим и глубоким, полным искренних обещаний. Микки чувствует затылком прохладное дуновение, словно лёгкий ветерок украдкой пошевелил короткие волоски. Он улыбается в поцелуй и открывает глаза, чтобы увидеть, как Габи на его руках пристально смотрит куда-то за плечо Микки. Малышка улыбается, не выпуская силиконовую соску бутылочки, после чего глубоко вздыхает и закрывает свои ярко-голубые глаза.