Ее крольчонок

             Тихий звон разносился по комнате при каждом ее вздохе, тонкое кружево чуть натягивалось на тяжело вздымающейся груди.              Восхитительна.              Столь нежная, покорная и возбужденная, что руки мелко дрожали, пока Беллатрикс наполняла вином бокал. Даже несколько секунд не смотреть на Гермиону было выше ее сил. Она ведь такая жаждущая сейчас, что ножки сводит, напрягает бедра, чтобы хоть немного возбуждение унять.              А вместе с ним и стеснение, пусть она и сама все это придумала. Сидит сейчас румяная на кровати, комкает тончайшее кружево, что белой вуалью струилось по ее телу. Белла хотела бы видеть, как ее девочка с горящими щеками по магазинам ходила в поисках того самого комплекта, как тихо объясняла консультантам, что конкретно ищет. Как примеряла, спрятавшись за плотными шторами и подолгу рассматривая себя в зеркале.              Наверняка до последнего сомневалась.              Ее Мио даже сейчас сомневалась, опустив плечи и голову в попытке хоть волосами прикрыться. Пришлось оставить бокал на низком столике и к ней подойти, приподнимая за подбородок, заглядывая в медовые глаза, потемневшие уже. Неуверенная, но уже возбужденная. Как долго она просидела на кровати в ожидании возвращения Беллы? Сколько раз порывалась стянуть все с себя и нырнуть в любимую растянутую футболку? Или хоть ушки стянуть, опрометчиво под кроватью пряча? Беллатрикс обязательно спросит.              Но сперва накрутит на палец мягкие волосы, оставит на них невесомый поцелуй, проведет едва заметно по плюшевым ушкам. Волосы мягче. И губы тоже мягкие, уже припухшие от нервного покусывания и чуть влажные. Идеально, чтобы сразу языком меж них скользнуть, успокаивая неторопливыми прикосновениями. Сильнее возбуждая, отстраняясь снова и снова, не давая желаемого, вынуждая тянуться за собой и тихо-тихо скулить, когда ниточка слюны оборвалась, а по комнате стук каблуков разнесся.              Белла села в кресло напротив кровати, ногу к груди подтянула и смотрела на свою девочку из-под ресниц. Словно ею одолевала скука. Лишь любопытство, как далеко Гермиона готова зайти в своем желании. Настолько сильном, что под белым кружевом без труда можно напрягшиеся соски разглядеть, наверняка такие же твердые, как жемчуг на шее Блэк. И рука непроизвольно к ожерелью тянется, перекатывая меж пальцев бусины, как могла бы сейчас Мио ласкать.              Но отчего-то именно сегодня поиграть захотелось. Обхватить тонкую ножку бокала, насладиться цветочным ароматом любимого вина, обострить рецепторы, чтобы букет вкусов на языке с первым же глотком раскрылся. Ее девочке тоже пора уже раскрыться, чувства достаточно обострены, чтобы она мелко вздрогнула от бархата любимого голоса, что тихо по комнате разлился:              — Поласкай себя, мой крольчонок.              Маленький колокольчик на ее ошейнике согласно зазвенел, когда Гермиона поспешно кивнула. Немного резко, и волосы упали на лицо. Хватило лишь одного взгляда, слегка нахмуренного, чтобы она выбившиеся пряди за кроличьи уши заправила. Немного небрежно, но так даже лучше. Ее девочка всегда небрежная, это по-особому мило, что легкую улыбку вызывает.              Она как мимолетная похвала воспринимается, и звон колокольчика снова наполняет комнату. Гермиона медленно плечи распрямила, откинулась на спинку кровати и нижнюю губу прикусила. Красивая.              Всегда красивая, но сегодня почти внеземная. Смотрит, стараясь даже не мигать, мимолетно цепляется взглядом за незначительные детали — след помады на стекле, массивные кольца на бледных пальцах, нить жемчуга у самого основания шеи, упавшая на лицо седая прядь, что струится вниз, повторяя изгиб груди. И черные омуты не позволяют дальше смотреть, требуют глаза в глаза и подчиниться. И тонкие пальчики проскользили по груди, пробираясь к уже жаждущему лону.              — Медленнее, — немного хрипло, потому вино вновь смачивает горло. От этого только хуже.              Оно пьянит, и взгляд тяжелеет. Сегодня не хотелось Мио пугать, лишь немного растянуть ее удовольствие. Чтобы она через полупрозрачную материю себя ласкать начала, послушно возвращаясь к груди, чуть сжимая в руке, прокручивая сосок меж большим и указательным пальцами. И вместо ее стона был тихий звон, что повторялся с каждым неспешным движением и становился громче, когда второй рукой Миона вверх по ноге повела, короткими ногтями царапая белый капрон.              — Раздвинь ножки, крольчонок.              Она не смела перечить своей мадам, пусть это и было неловко, снова неуклюже немного, снова под тихий звон и тяжелое дыхание, упираясь рукой о кровать меж разведенных ног. Они больше года вместе, но было все так же волнительно, как в самые первые дни. Сможет ли Мио хоть когда-то свое смущение побороть? Белле бы этого не хотелось, ей бы вечно за ее невинным румянцем наблюдать, что на плечи спустился, спрятался за полупрозрачными рукавчиками.              — Не прячься, милая.              Уже привычный звон, на мгновение отведенный взгляд, ладонь возвращается к груди, больше не скрывая трусики, настолько тонкие, что каждую складочку ее лона можно было различить. Такие надевают, лишь чтобы сразу же снять. Нетерпеливо порвать или невозможно медленно стянуть, целуя округлые коленки. Или оставить на ней, подогревая желание.              Внимательно изучая взглядом, наверное, слишком тяжелым, раз ее девочка начала лучше стараться. Чуть вперед наклонилась, сильнее ножки раздвинула, немного в коленях сгибая, а потом еще немного для устойчивости, и тонкие пальчики снова по капрону скользили.              Белые чулки столь правильно смотрелись на ней. Нежно, почти невинно. Но противоречиво хотелось укусами усыпать вдоль кружева, пачкая его темной помадой, оставляя по себе алые следы на бронзовой коже, что к утру лиловым расцветут. Вынуждая хныкать от боли и желания. Приходилось лишь губы кусать, небрежно стирая помаду. Наверное, даже слишком небрежно, раз Мио сильнее навстречу прогнулась, словно желала сцеловать бордовые разводы, слизать послевкусие вина и упасть перед Блэк на колени.              Беллатрикс позволит ей это немного позже, когда убедится, что ее девочке достаточно приятно. Чтобы медовые глаза закатывались непроизвольно, а губы раскрывались в безмолвных стонах. Мио всегда тихой была, но сегодня особенно. Вместо нее колокольчик говорил, бился о яремную впадинку с каждым движением, когда она свою грудь сминала и в том же ритме впивалась ногтями в коленку. Терпеливо ждала следующих слов.              — Можешь спуститься ниже, — и стремительно бокал к губам поднесла, чтобы не выпалить ничего непростительно пошлого.              Для этого у Беллы еще будет время, а сейчас хотелось сполна насладиться, как ее нежная девочка мелко дрожащей от нетерпения рукой комкает пеньюар, приподнимает немного и выгибается вся, раскрытой ладонью накрывая свое лоно, сразу давит несдержанно и звенит колокольчиком. Невероятно красивая, когда так возбуждена.              Когда хочет быть самой красивой в глазах Беллы, не зная, что она уже. Самая прекрасная из всех, желанная и любимая настолько, что становится сложно держать бокал ровно. И он остается забытым на столе. Теперь Беллатрикс полностью на своей девочке сосредоточилась, ласкает ее взглядом, целует мысленно вдоль ключиц, поднимается к открытой шее.              Мио откидывает голову, ушки чуть съезжают в сторону, а над ошейником венка пульсирует до невозможного быстро. Наверное, она слишком сильно затянула ремешок, и теперь это частично мешает дышать. Она вынуждена ртом воздух хватать, бесконтрольно губы облизывать. И Белла это движение отражает, скользит языком меж приоткрытых губ, вперед наклоняется и спускает руку между ног. Лишь чтобы немного напряжение унять, а с остальным ее девочка малость позже справится.              Когда дрожать перестанет, лаская себя, чуть в сторону убрав тончайшую ткань в попытке сильнее раскрыться для Беллы, все правильно сделать, почти сгорая под пристальным взглядом. Испуганно оборачиваясь, когда ветер ворвался в комнату через приоткрытое окно и принес с собой едва уловимый аромат уже отцветающих абрикос. Вот бы он лепестки принес, чтобы они в непослушных волосах запутались, завершая столь нежный образ. Выражение полного блаженства идеально бы его завершил и без всяких цветов.              — Можешь проникнуть в себя.              Возможно, Белла хотела сказать это лишь мысленно, но перестала считать это ошибкой сразу же, как пальчики послушно потянулись ниже, осторожно раздвигая влажные от выделившейся смазки губы, и Мио вводит их в себя медленно, давая рассмотреть, как они исчезают внутри дюйм за дюймом и вновь выскальзывают, уже покрытые соками.              Она быстро для себя идеальный темп находит. Подается вперед со звоном, до упора два пальчика в себя вгоняет и назад отклоняется, основанием ладони на клитор надавливая. Движется волнами, тихую музыку создает и неизменно в глаза смотрит, пусть они и почти закрыты уже, а взгляд плывет от удовольствия, которое сама себе дарит. Ерзает на кровати, толкаясь навстречу собственным прикосновениям.              И Белла наконец-то слышит ее голос сквозь перезвон колокольчика. Он дрожащий и не громче ветра за окном, лишь тихий скулеж, когда воздуха совсем не хватает и приходится оттягивать ошейник, чтобы вдохнуть, после снова от удовольствия задыхаясь и что-то губами прошептать пытаясь. Такая нуждающаяся, словно ждет…              — Кончи для меня, крольчонок.              И по ярчайшей вспышке в глаза — или это были слезы? — стало понятно, что Гермиона весь вечер лишь этих слов ждала. И теперь ее тело крупно содрогалось на кровати, столь сладкие судороги вынуждали дугой прогнуться, в последние разы толкаясь в свою руку, поджимая пальчики на ногах и наконец-то устало растягиваясь на смятой постели.              Так хорошо, что Беллатрикс почти почувствовала удовольствие своей девочки и теперь вместе с ней сахарную истому ощущала, принимая куда более расслабленную позу. Наблюдая все так же внимательно, как выравнивается дыхание ее любимой и опускается грудь. И более не звенел колокольчик, отдыхая вместе с Мио.              Но это ненадолго.