"The Man who sold the World"

От чрезмерного горя смеются, от неумеренной радости плачут. (Уильям Блейк)

Пролог: «Жизнь – лишь тень бродячая»

– Слыхали? В Фаундлэнд приехал священник. – Что, прям всамделишный священник? – А ты большой знаток священников? Кто их разберёт? С крестом, говорят, огроменным таким, значит, священник. – Помнится, был у нас один умник, тоже с крестом ходил, всё про божий суд что-то впрягал. Заколебал всех страшно. Так его к тому кресту руками привязали, да из города выпнули. – Не по-людски как-то… – А нечего смуту наводить почём зря! Тут каждый проживает день так, будто последний, никто не знает, что завтра будет. Не нужно быть тремя пядями во лбу, чтобы понимать, что ничего хорошего нас не ждёт. Покаешься ты там или нет, всё одно подыхать. – Ну не знаю… Я твой пессимизм не разделяю. Будущее нас ждёт, может, и мрачное, а всё равно руки опускать – последнее дело. Матушка меня иначе воспитывала. – Да будь твоя воля, ты бы из-под матушкиной юбки и не вылезал. – Что правда, то правда. – Так что там священник? – А, я и забыл уже. Приехал, говорю, в город, так к нему со всех окрестностей страждущие ломанулись, очередь, говорят, на всю улицу выстроилась, два дня стояли. – Кто говорит? – Да хоть бы и Марта. Она ездила, позарез ей хотелось душеньку облегчить. Помяните моё слово, не иначе как готовится к чему-то. – Дивные дела творятся. – И что, исповедовал он её как надо? – Да уж наверняка. Улыбка с лица не сходит, порхает вся. В какой плоскости лежат его умения, неясно из её слов, правда, но уж то, что эффект божественный, это факт. – Тьфу на вас, пошляков, у меня ж теперь картинка перед глазами. Фу, гадость! – Эрикс! Ты что же, уходишь уже? Эх, не услышал. Бедолага. Всё-таки правду говорят, тугой он на ухо. – Постой, он всё это время тут был? А я и не заметил. – М-да, приведение, а не человек, тень человека. – «Жизнь – лишь тень бродячая»*. – Да ты, друг мой, поэт! – Случается со мной, ага. – Ну что, давайте ещё по одной? А то я от ваших разговоров аж протрезвел. – Мастер, повтори нам. – За искусство, друзья! – Да будет оно жить вечно!

Действие первое: «Мне нужен священник»

К просьбе Эрикса Шале отнеслась настороженно. Внимательно выслушала, но, не имея в уме ничего хорошего касательно предмета разговора, высказалась не без скепсиса: – Хочешь исповедоваться священнику? Ты что-то вспомнил? Эрикс мотнул головой. – По правде говоря, нет. Но есть у меня чувство, что священник может помочь. Робкая улыбка Эрикса на Шале должного впечатления не произвела. Она пожала плечами, поправив на них накидку. Даже в самый горячий полдень она умудрялась зябнуть. Лина говорила, это из-за того, что Шале помнила, как очнулась в криокапсуле. Будто пришла в сознание, а выбраться не могла и провела сутки в железном гробу, прежде чем её обнаружили. Эрикс, впервые услышав эту историю, сделал удивлённый вид и потрясённо покачал головой. Если то было правдой, старушка Шале обладала феноменальным везением и отменным же здоровьем. …Однажды в своём путешествии по пустыне он наткнулся на целое кладбище обожжённых капсул, людям в которых повезло значительно меньше. – Дело твоё, конечно, я не возражаю. Хотя мне всё это не нравится. Один поедешь? – Да. Так будет лучше. Шале кивнула. Самодеятельность Эрикса Лине, разумеется, не понравится. Но то было лишь ещё одним подтверждением необходимости поступить именно так. Забота об Эриксе превратила пятнадцатилетнюю девочку в ревностную наседку. Словно тревожная суетливая мамаша, она не давала ему и шага ступить спокойно. Эрикс бы не сказал, что его это раздражало, отнюдь. Это раздражало не его. – Хорошо, – подытожила Шале. – Тогда завтра утром ты отправляешься и послезавтра вернёшься, я правильно поняла? Денег на ночлег тебе хватит? Добавить? – Не нужно. У Эрикса были деньги на билеты туда и назад, а ещё на ужин и ночь в мотеле. Он подрабатывал то тут, то там, где не брезговали помощью однорукого доходяги, и за полтора года накопил достаточно, чтобы позволить себе поездку в соседний город. Хватило и на бутылку виски, которую он загодя сунул в дорожный мешок. На всякий случай. Лина хмурилась и гримасничала весь вечер, когда Эрикс сообщил ей о своих планах. «Ну-у, если это пойдёт тебе на пользу, то ладно, но обязательно возвращайся, не задерживайся. Лучше даже, если удастся вернуться в тот же день. Спроси у водителя, вдруг он планирует ещё рейс? Хорошо?» Лина заглядывала ему в лицо, пытливо сканируя его своими большими глазами, а Эрикс в ответ улыбался и кивал, кивал и улыбался. Он ничего не мог поделать с тем, что Лина привязалась к нему сильнее, чем ей следовало. Притом, что привязываться не стоило вообще. Хотя он был чужаком, бродягой, оборванцем, но Шале и Лина приняли его в семью, и он был благодарен им за это. Эрикс не имел права их расстраивать или подводить. И всё же он чувствовал, что начинает задыхаться – всё сильнее с каждым новым днём. Ему нужно было вырваться, недалеко, пусть в соседний город, пусть по надуманному поводу, неважно. Хотя у Эрикса всё было хорошо, Ваш не мог сказать этого о себе. Ему нужно одиночество и время подумать. И ему нужен священник.

Действие второе: «Ты их сам придумал»

На поруках Шале, о которой местные отзывались со смесью благоговения и насмешки, как о той, которая возникла на этом месте раньше, чем появился город, и её внучки Лины, что, по мнению некоторых, в свои пятнадцать уже задержалась в девках, Эриксу – Вашу – жилось в целом совсем неплохо. Шале щеголяла статусом заслуженной и потому достойной уважения городской сумасшедшей, живущей на отшибе, и пацанка Лина своими повадками была ей под стать. К их многочисленным странностям остальные относились снисходительно, так что появление в их доме убогого калеки с амнезией ни у кого не вызвало особого удивления. Одинокие женщины приютили одноногую собачку – что это, если не естественный ход вещей? Эрикса это не беспокоило. Он в принципе не осознавал свою роль в полной мере. Долгое время вся его жизнедеятельность сводилась к тому, чтобы сидеть в кресле-качалке на веранде, провожать взглядом прокатывающиеся по небосклону солнца и слушать радио. Постепенно он вспомнил, как говорить, но не вспомнил, зачем это делать. Шале и Лина, в свою очередь, продолжали задавать вопросы, и, таким образом, постепенно личность «Эрикса» обросла некоторым подобием легенды. – Кто ты? – Не помню. – Откуда? – Не помню. – Что последнее ты помнишь? – Ничего не помню. – Хм-м, – задумчиво хмурились все подряд. В конце концов, местный доктор, сурово пошевелив топорщащимися усами интеллигентного вида заключил: «Амнезия». И следом сделал не обнадёживающий, но по-своему оптимистичный прогноз: «Может, он что-то вспомнит со временем, а может, и нет. В любом случае, я рекомендую вам продолжить жить и наблюдать. Приходите, если что-нибудь вспомните». Точно Эрикс был несносным ребёнком, не способным к осознанности, его присовокупили к гипотетическим родителям посредством местоимения. Лине это не понравилось и она оскорбилась вместо него. Но как бы кто-либо ни воспринял его рекомендации, сам доктор явно был намерен им следовать неукоснительно. Шале не собиралась прогонять беспамятного Эрикса, но и терпеть в доме бездельника была не намерена. Невзирая на его недуг, Эриксу постепенно стали поручать простые задания по дому, планомерно их усложняя. Со временем Шале и Лина начали брать его с собой в город по делам, точнее, то, что называлось городом – две с половиной перпендикулярных улицы, отстоящие от фермы на милю – неприметный крестик посреди пустыни, возникший вокруг горы космического мусора, с подходящим названием «Лостлэнд». Очень скоро немногочисленные горожане Эрикса запомнили – сложно было не запомнить, – стали узнавать и здороваться, признали в нём своего – такого же горемыку и никчему, волей судьбы отброшенного к позабытому фронтиру. Эрикс, внимательно наблюдая за людьми, начал думать, что возможно, то и правда – так сложилась его жизнь, которой он не помнил. Ничего особенного – всё как у всех. Но потом к нему стали возвращаться воспоминания. Это было похоже на безумие. Он слышал голоса. Краем глаза замечал проносящиеся мимо призрачные фигуры и тени. Поначалу он пенял на усталость, зной, миражи на солнцах. Но однажды видение возникло прямо перед его глазами. Огромное дерево с толстой кроной и пушистыми развесистыми ветвями появилось посреди пустыни и заслонило собой полнеба – на Эрикса упала тень, он почувствовал холодок и дуновение свежего ветра на своём лице. И увидел светловолосого мальчика в белых одеждах, с книжкой, раскрытой на коленях, что сидел, прислонившись к стволу. Мимо Эрикса пронёсся другой, такой же, чуть темнее только, нелепо размахивающий руками-веточками и восторженно зовущий: «Най! Най!» «Най!» Эрикс упал на песок, свернувшись, сжавшись в комок, закрыв рукой лицо, впился пальцами в кожу, которая отслаивалась от костей, пузырилась и сворачивалась от жара. Глухо протяжно завыл. Он тогда потерял сознание, чем перепугал Лину до смерти. С этого всё и началось. Воспоминания возвращались к Эриксу разрозненными урывками, всегда внезапно и очень болезненно, точно специально выжидая момент, когда он меньше всего был к этому готов. А он не был готов никогда. Всякий раз, успешно убеждая себя в том, что пугающе реалистичные видения лишь иллюзии, он испытывал новый приступ, что выворачивал всё его естество наизнанку. И чем больше к нему возвращалось, тем меньше в нём оставалось от Эрикса – абсолютно нового создания, аватара, призванного, чтобы избавить от мук того, кто предпочёл затеряться в глубинах собственного сознания. Он не хотел этого и всё-таки был вынужден очнуться. Даже он не мог продолжать безмятежно спать, когда его били. Собственная память делала именно это. Выбивая почву у него из-под ног, ударяя под дых и раскалывая кости. Продолжая наносить удары, когда он уже лежал, полностью обессиленный и захлёбывающийся собственной слюной. Шале и Лина сочли его приступы за симптомы контузии или посттравматического расстройства. Терпеливые и милосердные, они предоставили в его распоряжение всё время мира, точно святые, полные веры, что однажды всё закончится. В некотором смысле, они оказались правы. Он очнулся посреди ночи после приснившегося ему кошмара. Падающие корабли, море расплавленного горящего песка, множественные взрывы, освещающие ночь на планете, которая и не видела огня раньше. И он сам – срывающийся с неба и камнем летящий вниз, задыхающийся от воя, разрывающего горящие лёгкие. Преданный, униженный, разгромленный. В его ослепших глазах стояли слёзы, и в следующий же миг он осознал, что кошмар был не сном, а реальностью – его жизнью. Он вспомнил всё в тот миг, от начала и до конца. Он вспомнил Рем. Он вспомнил Ная. Он вспомнил Джулай. В то утро он уже не был Эриксом, он был Вашем-Ураганом. Так с ним обошлось его монструозное растительное тело – восстановило физические силы и только после этого открыло ему доступ к воспоминаниям. Не существует растений, стремящихся к смерти. Всё его естество было подчинено единственной цели – выжить, и внушающие ужас воспоминания не были помехой. Его искренне поражало то, что после всего произошедшего ему это удалось. Это казалось в корне неверным, неправильным, несправедливым. Сотни загубленных жизней, перечёркнутых в одно мгновение. А он – виновный и не наказанный – живой. Разрозненные видения мучили его на протяжении всех следующих дней, что слились для него в один. Он больше не мог заснуть. По пятам за ним следовали призраки смеющихся мальчишек, терзая его истощённое сознание, и без того разорванное на лоскутки, словно играя с ним в прятки по им самим придуманным правилам. Он не видел иного способа от них скрыться. Пока он жив, они его не оставят. И значит, решение очевидно. Заперевшись в ванной, он долго смотрел на складную бритву в своей руке – единственный выход, который смог придумать в своём воспалённом сознании. Холодный металл жёг кожу. С пистолетом, конечно, было бы легче… Презренное оружие людей, ох, как бы оно было кстати. «Одного движения хватит, если решимости достаточно». «Кровь хлынет, запачкает всё, жалко, надо какой-то угол найти». Комната пришла в движение, закрутившись. Чтобы удержаться на ногах, ему пришлось ухватиться за раковину. Злорадствующие мальчишки-близнецы стояли за его спиной, он видел их в зеркале держащимися за руки. Больше они его не спасут. Ни один, ни другой. Они сообщники и всегда ими были. По правде, его это утешило. Больше никого не нужно спасать. И хорошо… Испытанное облегчение помогло ему унять дрожь в неверных пальцах. «Всё хорошо, – уговаривал себя он, тронув лезвием выступающую на шее вену. – Так правильно». Он закрыл глаза. «Ну и что ты делаешь, дурик?» «Хочу убить себя». «Зачем?» «Чтобы больше никому не причинить боль». «По-твоему, это поможет?» «Да, конечно. Ведь если я исчезну из материального мира, больше не смогу на него влиять». «И все будут счастливы, да?» «…Не знаю. Хотелось бы». «Если тебе интересен взгляд со стороны, то выглядит это убого. Хуже, чем у нашего Ливио. А он, поверь моему слову, известный любитель со вкусом пострадать. Палец в рот не клади, а дай усомниться в смысле жизни. Ерунда это всё. Жизнь только для того дана, чтобы её жить, а не сложносочинённые смыслы придумывать». Он с трудом разлепил воспалённые слезами веки и увидел перед собой маленького мальчика – тёмного, чёрного даже, загорелого и лохматого, похожего на морок или клочковатое грозовое облачко, возникший из дыма от остывших углей. Он его узнал. Его он тоже вспомнил, пусть в таком обличье и не видел никогда. Обещающий беду чёрный кот, он оказался светлым пятном в его воспоминаниях. «Вульфвуд…» «Николас Д. Вульфвуд, если уж на то пошло. А ты, дядя, уже вспомнил, как тебя зовут?» «Вспомнил». Он смотрел в глаза напротив, не способный оторваться. Такие глаза он увидел впервые. У Николаса, которого он знал, зрачки были всегда расширены и за стёклами очков не было видно радужки. У Николаса-мальчишки были большие серые глаза с синими, точно задымленными, вкраплениями и нечётким чёрным лимбом, как будто у новорожденного. Пристальное внимание к своей персоне явно вызывало у Николаса дискомфорт. Насупившись, он немного отстранился, уйдя в тень, где появившийся на его щеках румянец не был так заметен. «Слушай, если тебе настолько жизнь не мила, ты б её отдал кому-нибудь, а? Мне не нравится самопожертвование, но раз уж ты всё равно не собираешься ей пользоваться… Серьёзно, если тебе жизнь не нужна, отдай её мне на сохранение, хотя бы на время. Я найду ей применение». «Так можно?» «Мне плевать, можно или нельзя, я предпочитаю делать, а не думать». «Хм. Звучит похоже на одного моего знакомого». «Крутой тип, значит. Тебе бы следовало за него держаться». «Я не знаю, где он». «Он прячется?» «Нет, не думаю». «Значит, ты легко его найдёшь. Ну так что, по рукам? Твоя жизнь в оплату за совет». «Какой совет?» «Который я только что тебе дал!» – вспылил маленький Николас, раздосадованный недогадливостью самоубийцы. «Ай ладно, у тебя вид до того горестный, что даже мне совестно! Но всё равно подумай. Я ещё вернусь». «Постой!» Ваш протянул руку, но Николаса уже и след простыл. Перед ним был он сам, в зеркале, посреди ванной комнаты в доме Шале и Лины. Лезвие выпало из ослабевших вдруг пальцев, с дребезжащим звуком ударившись о раковину. – Эрикс, Эрикс, ты в порядке? В запертую дверь ванной стучала Лина. Ваш растерялся. Она звала не его, а кого-то другого. Ему потребовалось время, чтобы это понять. – Да, да, прости, – крикнул он. – Я просто… задумался. – Хватит уже красоту наводить, ужин на столе, только тебя и ждём. – Иду, – бодрясь ответил Ваш. – Уже выхожу. Ваш прислушивался к шагам уходящей Лины, одновременно с этим пытаясь унять беспокойно колотящееся сердце. Да, он бы очень испортил им ужин, если бы его обнаружили на полу ванной с распоротым горлом. Не очень-то славная благодарность за спасение и доброту. «Ты правда рассчитывал себя убить?» – Эрикс из отражения – молодой утомлённый мужчина с печальными глазами за тусклыми стекляшками и удлинёнными волосами, обрамляющими скуластое лицо тенью, – смотрел с укоризной. «Действительно, – хмыкнул Ваш, удивившись собственной глупости. – Я ведь даже не человек, как бы что-то подобное могло меня убить?..» «Я не это имел в виду. Мне на самом деле нравится эта жизнь, – говорил ему Эрикс из зеркала. – Я бы хотел оставить всё, как есть». Ваш покачал головой. «Ты не имеешь права». «И кто это решил?» «Я». «Ты всё ещё не понимаешь, да? Не отдаёшь себе отчёт? Правила, о которых ты говоришь – ты их сам придумал». «…Так все делают, разве нет?» Эрикс вздохнул. Его взгляд блуждал по окружающим его вещам, остановился на том месте, где растворилось последнее видение. «Не впутывай его». Ваш не ответил. Он вышел из ванной уже другим. В столовой он улыбнулся Лине, как Ваш, а не Эрикс. Лина улыбнулась в ответ. Она не заметила разницы.

Действие третье: «А ты ещё можешь улыбаться?»

Рано утром Ваш занял место в салоне автобуса вместе с парой других сонных пассажиров. Первый глоток алкоголя сделал сразу же, как автобус тронулся. Неторопливо проплывающие мимо песчаные дюны казались ему охваченными туманной дымкой, размывающей границу между небом и землёй, сном и явью. Стоило закрыть глаза, и можно было представить, будто автобус не мчит по дороге, а взмывает вверх. Больше полугода прошло с тех пор, как к Вашу вернулись воспоминания, и впервые за всё время жизни на ферме он уезжал в одиночку. Он вполне приспособился обходиться одной рукой, сколько бы Лина ни продолжала настаивать на том, что ему требуется помощь. Провожая его утром, сонная, трущая слипающиеся глаза, она всё равно умудрилась выразить озабоченность массой вещей, о которых Ваш и не задумывался. Ему было откровенно безразлично, как он справится, ему лишь хотелось оказаться в условиях, когда справляться придётся. Он сидел по левую сторону от прохода и смотрел в окно, испытывая волнение и лёгкое возбуждение, словно вырвавшийся из-под домашнего ареста мальчишка, страшащийся, что в любую секунду его могут разоблачить, и при этом страстно желая именно этого. Но никто не узнавал в нём преступника с плаката. Никому в здравом уме не могло прийти в голову подозревать калеку с изломанной улыбкой в массовых убийствах и разрушениях. Когда-то давно, в прошлой жизни, Вульфвуд сказал, что шрамы на теле Ваша – цена за отказ от убийств. Те слова польстили ему, хотя он прекрасно знал, что действительность была другой. Все полученные Вашем ранения были попыткой вымолить искупление. За небо в огне. За мокрый от крови песок. За крики умирающих в пустынной ночи. В то время как другие понятия не имели, что за грех лежит на сердце Ваша, они жалели его из-за внешних увечий. Это противоречие подтачивало решимость Ваша нести возложенный на свои плечи крест – он и сам начинал думать, будто имел право жалеть себя. Поэтому ему понадобился образ, который бы надёжно укрыл всё искажённое, изломанное, болезненное, установил преграду между его внутренним миром и миром людей. Вызывающе красного цвета плащ оказался как нельзя кстати. С помощью него Ваш создал облик, который никто бы не стал жалеть. Вашу потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть обходиться без него. Простая одежда, какую носили все вокруг, ощущалась пустой и чуждой. Масса чужих эмоций, которые испытывали люди при взгляде на него, вынуждала его чувствовать себя голым, уязвимым, незащищённым. Ваш не мог винить Эрикса за то, что тот уступил окружению и предпочёл вести себя в соответствии с ожиданиями людей, чьи эмоции беспамятный он поглощал, словно растения свет. Единственной возможностью обезопасить себя в его случае было поступить именно так. Вписав себя в чужой мирок и став его частью, Эрикс почувствовал себя в безопасности. Вашу подобные вещи были чужды. На них он тоже не имел права. Но иногда жизнь сталкивала его с людьми, которым было плевать на его права или их отсутствие. В последний раз с настолько для себя нетривиальной ситуацией Ваш столкнулся на песчаном пароходе. Он к такому готов не был – к тому, что кто-то встанет между ним и пулями и не рухнет в следующий миг замертво, а выстоит. Никто никогда не защищал Ваша так раньше, поэтому ему потребовалось несколько мгновений только для того, чтобы осмыслить новый опыт: перед ним крест Вульфвуда и он сам, чёрный с головы до ног, злой, как собака, что-то рычит по-своему – Ваш толком и не разобрал его слова, слишком погружённый в собственные ощущения. То, что на тот момент казалось экстренной ситуацией, теперь вспоминалось с улыбкой. Смешно. «Священник с большим крестом» – то точно было недостаточно подробное описание, чтобы делать какие бы то ни было выводы. Поэтому ещё вчера Ваш разыскал Марту и задал ей вопрос. Ей нравилось с ним общаться, всем женщинам в городе нравилось, по правде, но отношение было разным. Некоторые буквально менялись в лице, становились нежными и участливыми. Другие, как Марта, при встрече с ним заискивающе улыбались, окидывали ищущим и откровенно бесстыдным взглядом. Ваш тогда лишний раз убедился в том, что люди удивительные существа: их могло привлекать даже уродство. – Священник? Как выглядит? Думаешь, может быть твоим знакомым? Имя только духовное – Капелла. Но молодой, черноволосый, диковатый такой, но привлекательный, в тёмных очках. Крест у него причудливый, да, огромный, легко поверить, что и в самом деле полон милосердия. И смолит без продыху. Вашу того хватило. По описанию и правда выходило, что речь о Вульфвуде. «Капелла? Хах, хотя бы твоя жизнь не стоит на месте…» Только в автобусе Ваш осознал, насколько тосковал по дороге, по пути куда-то. Существованием взаперти чужой жизни он словно наказывал себя. Он не мог выбрать адекватную меру наказания самостоятельно, но к адекватности и не стремился. «Ты достоин самого худшего», – думал он про себя. Но что в итоге? Выбранная им тюрьма оказалась компанией милейших людей, искренних в своей к нему симпатии. Они были даже не против, чтобы он остался с ними. Он получил шанс на мирную жизнь, о которой в глубине души всегда мечтал, но не мог себе позволить – ещё один придуманный им запрет. Даже с третьего корабля, где он всегда был желанным гостем, он сбегал. Снова возвращался и снова сбегал, потому что жизнь с людьми была ещё большим бременем, чем одиночество. Но тогда он был Вашем. В Лостлэнде он стал Эриксом, и быть Эриксом – немного бестолковым и неловким – оказалось необычайно легко и приятно. «Так в чём наказание? Ты получил жизнь, о которой мечтал». «Но эта жизнь построена на обмане. Нельзя обманывать дорогих тебе людей». «Думаешь, Рем никогда нам не врала?» Ваш вздрогнул. Из-за спинки сидения напротив на него выглядывал Най – подросток с острым взглядом. Таким он вложил ему в руки окровавленный пистолет. «Уйди, – ответил Ваш, – я не хочу с тобой сейчас разговаривать». «Ты – и не хочешь разговаривать? Вот так новости!» – с насмешливой интонацией изумился его брат. «Рем не лгала нам, Най, – сказал возникший в проходе Ваш – такой, каким он был сотню лет назад, нескладный, длинноногий и длиннорукий, словно кузнечик. – Просто не всё рассказывала». Най сокрушённо покачал головой, театральным жестом вскинув руки. «Это, конечно, другое». Автобус дёрнулся, остановившись. Близнецы исчезли, сойдя на безымянной станции. Вместо них в салоне появились новые люди, рассредоточившиеся по свободным местам и заполнившие пространство оживлёнными шепотками. Спросонья оглянувшись, Ваш несколько мгновений пытался вернуть себе ощущение реальности. Горчащий на языке алкоголь показался кровью на вкус. «Такое чувство, будто ты всех людей за идиотов принимаешь, – прозвучало рядом. На месте у окна сидел долговязый, худой мальчишка, чёрный, в чёрном, из цветного на котором были только синяки на руках и ногах и кровоточащая губа. Николас, конечно, снова, в пути к новому статусу. С невозмутимым видом он расковыривал заусениц на пальце и между делом говорил: – Думаешь, по тебе не очевидно, что ты человек с проблемой, и однажды, как кот, уйдёшь, чтобы сдохнуть? Поверь, они знают». Ваш вздохнул. Запрокинув голову назад, он представил себя в кресле-качалке на залитой закатным светом веранде, Шале и Лину во дворе, посматривающих в его сторону и о чём-то негромко переговаривающихся… «Возможно». «Точно тебе говорю». «Мне просто… жаль? – произнёс Ваш дрогнувшими губами и поспешил улыбнуться. – То, чего бы мне хотелось, я могу получить только обманом». «Не думаю, что это так. Некоторые вещи просто случаются вовсе без твоего участия. Я бы на твоём месте наслаждался жизнью, пока есть такая возможность». Ваш повернул голову, искоса взглянув на Николаса, – сколько ему сейчас? четырнадцать? пятнадцать? – тот, наконец, оставив палец в покое, смотрел в окно, так словно там было, на что смотреть. Вероятно, Ваш никогда не видел в Николасе взрослого. Это был мальчик в теле мужчины. Но и он сам не ощущал себя другим. Внутри нестареющего тела оставался ребёнок, не способный принять реальность. Най был прав – выросли лишь его сантименты, из которых он создал защитную оболочку. Во взрыве, что уничтожил Джулай, она раскололась и осыпалась прахом. Пришло время повзрослеть. Но вместо этого он предпочёл снова убежать. «Ничего не помню о своих родителях и не думаю, что хотел бы к ним вернуться. Никогда я не понимал, что вы все нашли в этих мамах-папах, – говорил Николас. – Но, думаю, повстречать хорошую девушку, жить с ней в одном доме, вести какой-то нехитрый быт… было бы совсем неплохо». Вашу хотелось заглянуть в глаза Николаса – остался ли в них цвет или всё поглотила серость и чернота, порождённая симуляторами? Его отражение в стекле было бесцветным, проносящиеся мимо песок и небо размывали черты. «Прости, что раньше, чем с ней, ты встретился со мной». Готовясь произнести эти слова, Ваш уже знал, какой будет реакция: Николас резко обернулся, полоснув его презрением в блеснувших за длинной чёлкой глазах. «Что за манера такая дурацкая, извиняться за всё подряд?!» «Заранее соломку стелю, чтобы смягчить будущий урон». «Какую ещё соломку?! Это не так работает, умник! Я же сказал, некоторые вещи просто случаются! Не всегда это к худшему!» Оу… А вот это удивительно. «…После всего того, что они с тобой сделали, ты ещё можешь так говорить?» Николас дёрнул плечом, туго обтянутым в чёрное. У него на губах – кровь, а на пальцах – порох. Внутри – поломанные кости и мешанина из органов. И это всё ещё не приговор в его понимании? «А ты после всего пережитого ещё можешь улыбаться?» – вопросом на вопрос ответил Николас. «Со мной что-то не так на фундаментальном и ментальных уровнях, – сказал Ваш, улыбнувшись в подтверждение. – А у тебя какие оправдания?» Николас глянул неприязненно, пепелил его глазами несколько секунд, прежде чем вскочить и кинуть ему в лицо: «Ну ты и придурок!» И исчез. «И в чём он не прав?» – спросил Эрикс. «Ты теперь моя рациональная, а не плаксивая часть?» «Понял, наконец? Я всегда ею был». Ответить Ваш не успел. Автобус вновь тряхнуло, и он очнулся. Открыв глаза, Ваш увидел над собой седого мужчину с бледными, поражёнными катарактой глазами, что держал руку на его плече. Увидев, что Ваш очнулся, мужчина криво ухмыльнулся. – Просыпайся, парень, конечная.

Действие четвёртое: «Прости меня, отче, ибо я согрешил»

Фаундлэнд был как две капли воды похож на Лостлэнд, с той лишь разницей, что в последнем груду космического мусора приспособили под таверну, а в первом – под церковь. Неправильной формы, с обвалившейся крышей и непропорционально высокой круглой башней, увенчанной крестом. Его-то Ваш и приметил издалека. Было похоже на то, что в прошлой своей космической жизни башня была корабельной шахтой, возможно, лифтовой. Эта мысль вызвала у Ваша невольную улыбку. Некогда незначительная корабельная кишка теперь вела напрямую к богу. Выйдя из автобуса, беспричинно воодушевленный Ваш осмотрелся, гадая, что следует сделать в первую очередь: обеспечить себя местом для ночлега или направиться сразу к церкви. При этом, по мнению Ваша, существовала неиллюзорная вероятность того, что Николас при встрече его убьёт. Это делало напрасными все попытки сохранить подобие контроля над ситуацией. Будто ему было на это не плевать. Ваш двинулся вверх по улице, ступив в тень, отбрасываемую башней. Внутри церкви царила приятная прохлада, хотя сквозь прорехи в крыше струился пыльный солнечный свет. Он делил пространство на участки и, в сущности, украшал зал за неимением чего-то иного, что могло привлечь внимание. Лишь несколько скамеек и стульев стояло перед примитивным алтарём и кафедрой. Пройдя немного вперёд, в тени за ними Ваш увидел распятие с существом, рвущимся вперёд, словно бы стремящимся порвать связывающие его путы. Лицо он узнал. Оно снилось ему в кошмарах. Рот, распахнутый в крике, вытаращенные слепые глаза – обезображенное диким ужасом или гневом, лицо его старшей сестры, с которой он никогда не был знаком. Всматриваясь в каменные черты, застыв без возможности пошевелиться, Ваш чувствовал, как каждый мускул на лице дрожит, точно стремясь повторить видимое выражение. Из глотки рвались слова: «Предатели! Убийцы! Не прощу!» – Я могу вам чем-то помочь? Ваш вздрогнул. Неожиданно для самого себя он потерялся во времени и ощущениях, шагов приблизившегося не услышал вовсе. Обернувшись, он увидел женщину, подобных которой видел везде и всюду постоянно. Усталое, измождённое лицо с бесцветным выражением на нём, тусклые глаза, туго заплетённые волосы и простой рабочий наряд. – Ах, да, прошу прощения! – ответил Ваш, поспешно поклонившись в ненужном приветствии, смущённо улыбнулся. – Засмотрелся, – кивнув на распятие позади себя, пояснил он. Женщина проследила за его взглядом, её брови нахмурились, в выражении сурового лица читалось недовольство. И без того негромкий голос понизился до шёпота. – Орден навязывает нам свои искажённые идеи, в то время как и простого креста для воскресной молитвы нам было достаточно. «А-а, – догадался Ваш, – значит, это появилось здесь недавно…» – Вы к священнику? – спросила женщина. – Д-да, я слышал, отец Капелла здесь. Я бы хотел исповедоваться. – Придётся подождать, он ведёт службу. – Я понимаю… – «Я не понимаю. Он, что ли, какую-то молитву выучил?..» – Скоро должен закончить. Посидите пока здесь, если хотите, – женщина бросила ненавидящий взгляд на распятье, – если вид… этого вас не смущает. Или – в исповедальне, она там, – женщина кивнула куда-то в сторону, развернувшись, чтобы уйти. – Я передам ему, что вы здесь. – Премного благодарен. На это она уже не отреагировала, ушла так же неслышно, как и появилась, растворившись в боковом проходе. У противоположной стены, в неприметной нише за шторой, похожая на большой старинный шкаф, располагалась упомянутая ею исповедальня, вид которой противоречил окружению: искусно собранная из высококачественных материалов, имитирующих красное дерево, она не вязалась с обшарпанными стенами и убогим убранством. Ваш прошёл внутрь, где оказалось просторнее, чем он рассчитывал. Задёрнув за собой штору, он уселся на скамейку. В полумраке, сглаженном тусклым светом, проходящим через ткань, он ощутил убаюкивающее спокойствие. Он перестал слышать свои мысли или крики Теслы. Он ничего не ждал и просто дышал. Просто был. В тишине возникла музыка. Пианино. Четыре руки, порхающие над клавишами, иллюзия полёта и погружение в песню. «Ты ни за что меня не догонишь!» «Дурак, смысл же не в этом». Ваш встрепенулся, заслышав шаги. Тёмная тень пронеслась за шторой, на мгновение тронув лицо Ваша. За перегородкой послышалась какая-то возня, шорох, дыхание. Своё Ваш задержал, вдруг почувствовав себя выслеживаемым зверем, прячущимся от хищника. «Смешно тебе?» – хмуро осведомился внутренний голос. «Немного», – отозвался Ваш. Он непроизвольно дёрнулся, когда услышал обратившийся к нему реальный голос – чуть более низкий и хриплый, чем он помнил, но такой же хамоватый. – Не возражаете, если я закурю? – прозвучало как утверждение с предупреждающим и завуалированным в нём «я закурю, даже если вы возражаете». – Нет, – ответил Ваш. – Не возражаю. Ваш прислушивался к звукам за стеной. Память услужливо дорисовывала детали: как тонкие пальцы выбивают сигарету из пачки, как она оказывается между губами, череда ловких движений запястьем – щелчок зажигалки, первая долгая затяжка и выдох, наполняющий пространство дымом, словно сообщая: «Теперь это моя территория и мне насрать на ваши возражения». Через разделяющую их решётку проплыло несколько белёсых «барашков». Стоило запаху проникнуть в носоглотку, как у Ваша закружилась голова. Он прикрыл веки, в спокойном ритме дыша, планомерно наполняя лёгкие жгучим дымом. Ваш делал так и раньше… Он вернулся назад, на заднее сиденье машины, движущейся сквозь дюны в кажущемся бесконечном пути на восток, и всё казалось поправимым. Его сосед, по своему обыкновению избирательно игнорирующий правила приличия, ворвался в его тихий мир с очередным бестактным замечанием: – Вы будете говорить? Ваш повернулся лицом к перегородке, за которой был Николас – точно он и никто другой. Заставить себя заговорить оказалось сложнее, чем он предполагал. Выпитый алкоголь сделал голову тяжёлой, сигаретный дым лишь усугубил и без того бедственное положение. Незримое присутствие Теслы напоминало о Нае. И сознание вдруг поразила порождённая паникой мысль: «С чего ты взял, что он хочет твоего возвращения?» Почти два года минуло с тех пор, как ты видел его в последний раз и расстались вы вовсе не при лучших обстоятельствах. Быть может, Орден ослаб, и он нашёл способ разорвать свои перед ним обязательства. Может, он начал новую жизнь, понадеявшись, что с угрозой, которую представляли взбесившиеся Плант, покончено. Он забрал своего брата, вместе с ним уехал подальше от шести городов, нашёл тихое место, где зажил наполненной ежедневными заботами жизнью капеллана. И возвращение Ваша в таких обстоятельствах видится ему кошмарным сном. Он уйдёт сразу же, как только узнает его голос. Он предпочтёт не знать, что Ваш жив. Возможно, он выстрелит ему в голову сквозь решётку. «Что ж, – подумал тогда Ваш. – Разрушение чужих надежд не доставит мне радости. И значит, это тоже наказание. Как там говорится? Прости меня, отче, ибо я согрешил». – Прошу прощения, святой отец, – произнёс он. – Не знаю, с чего начать, пытаюсь собраться с мыслями. – Так много грехов? – Пожалуй... Николас тихонько хмыкнул. Ваш услышал только лишь потому, что напрягал слух, желая не упустить ни единой детали. Он чётко видел, как губы Николаса искажаются в намёке на усмешку. – Что ж, – повторил он слова из его головы. – Удивите меня. Ваш невольно улыбнулся. «Значит, – подумал он, – вид разрушенного до основания города не отбил у тебя желание быть невыносимым засранцем. В таком случае… пеняй на себя». – Я притворщик, – начал свою исповедь Ваш. – Обманщик. Втёрся в доверие к ничего не подозревающим людям, назвался придуманным именем и живу с ними под одной крышей, пользуясь их добротой. Я, разумеется, не оправдаю их надежд, ведь это то, что я делаю. – ... – Я забываю вещи, которые не имею права забывать, пытаюсь удержать их в голове силой, но тело этому противится. Оно находит причины, оправдания и я уступаю. Я рад уступить и делаю это, хотя не имею права. Но это соответствует идеалам, к которым я стремился всю свою жизнь. И все эти долгие годы мои идеалы были ошибочными. – … Николас не отвечал. Но он слушал. И слышал. Словно он был прямо перед ним, Ваш мог видеть, как Николас застыл с недонесённой до рта сигаретой. В прошлом он уже ронял пепел себе на колени и клял Ваша на все лады за это. «Ты заслушался и отвлёкся, а я при этом виноват?» – возмущался тогда Ваш. – «Разумеется! Ведь это твоя болтовня меня отвлекла!» – «Моя болтовня? Да я только карту попросил! И не к тебе вообще обращался!» – «Детали сути не меняют – ты виноват». «Детали сути не меняют, – повторил Ваш про себя. – Действительно…» – Я убийца. Число моих жертв настолько велико, что меня, как я слышал, даже приравняли к стихийному бедствию. Вам наверняка тоже захочется получить награду за мою поимку, святой отец, когда вы узнаете, сколько за меня, живого или мёртвого, обещают. Я тот, кто уничтожил Джулай. Я… – ... Послышался грохот – что-то опрокинулось. Тот, кто был за стеной, вскочил со своего места, стремительным движением рванул занавеску, потом соседнюю, и возник перед Вашем, заслонив собой свет. «О-о...» – пронеслось в исказившемся сознании. Ваш помнил его тёмным и мрачным, а увидел вновь белым: белая рубашка на нём была охвачена светом, который создавал иллюзию свечения вокруг. Правда, тем возвышенность образа и исчерпывалась. Манера Николаса носить вещи не изменилась – рубашка была распахнута на груди, рукава небрежно закатаны, на брюках и обуви следы песка. Очки, съехавшие на кончик носа, те же самые – Вашу сразу же захотелось их убрать, чтобы иметь возможность увидеть глаза Николаса, ведь об их выражении он мог только догадываться по исходящим от всей его фигуры волнам жара и закипающим в них эмоциям. – Ты в своём уме?! Со дня на день в город хлынут фанатики Ордена, а ты объявляешься как ни в чём ни бывало! Подобная беспечность – это даже для тебя чересчур! Ваш ошарашенно молчал, смотрел на Николаса снизу вверх – любовался Николасом, буквально греясь в его тепле, глупо улыбался – ничего не мог с собой поделать, и думал: «Да, он тот, кто мне нужен». – Я тоже рад тебя видеть, – сказал он вслух. Ещё мгновение Николас смотрел на него, как на идиота, приблизился на четверть шага, позволив занавеске опасть за своей спиной, после чего опустился на пол, уткнувшись локтями в колени и закрыв руками лицо, шумно выдохнул. – Вот так просто явиться... Ты хоть представляешь... – Николас начинал и не заканчивал ни одну из своих мыслей. Вашу казалось, что он его понимает: он тоже не знал, что сказать. Он потянулся рукой к его лицу, подхватил очки за дужку. Николас перехватил его руку, крепко сжав запястье. Вблизи он выглядел свирепым, накалённым до предела, но его глаза беспокойно метались по лицу и телу Ваша, и тот находил это очаровательным. Они смотрели друг на друга неотрывно, пока Ваш не дёрнул руку на себя и, влекомый движением, Николас приблизился. Вынужденный опуститься на колени, свободной рукой он упёрся в колено Ваша. «Хорошо, но можно лучше». Тогда Ваш поднял их руки, и Николас, теряя равновесие, проскользил ладонью по его бедру. Сказал, дыханием задевая лицо Ваша: – Что ты делаешь? «У себя спроси. Ты мог бы меня отпустить». – Хочу рассмотреть тебя поближе. Ты изменился. А я скучал. «Это правда». Николас качнул головой, непроизвольно, отказываясь это признавать. Отказываясь верить в месте, которое для этого предназначалось. Ваша всегда привлекали люди, и он находил причины для своих поступков в них. Поначалу преимущественно в мёртвых, тех, которые погибли из-за него. Значительно позже – в живых. И пока вовсю изображал из себя не просто человека, а другого человека, сделал несколько банальных, не красящих его открытий. Как то, например: некоторые люди западали ему в душу. Если у него, конечно, была душа, а не растительная память, заставлявшая его тянуться к источнику света. Сколько бы чёрных вещей на себя Николас ни надел, это нисколько не заглушало его внутренний свет и силу. Подвергать его такого невозможного испытанию собой было нечестно и, наверное, неправильно. Но Вашу было это необходимо. Поддавшись порыву, он тронул губы напротив в невесомом целомудренном поцелуе. Николас вздрогнул, но не отстранился сразу. Ваш почувствовал его дрожь, когда попытался проникнуть за с силой сжатые челюсти, и с разочарованием осознал: «Сейчас оттолкнет». Так и произошло. Николас убрал руку с бедра, отпустил запястье Ваша, отобрал очки, но надевать не стал. – Ты пьян, – сказал он, так словно это было единственной причиной, заставившей его отшатнуться от него. – А ты на вкус как червь, – не остался в долгу Ваш. Николас вскинул на него раздражённый взгляд, а натолкнулся, как обычно, на непреодолимую стену безгрешного очарования, как будто минутой ранее ничего не произошло. С досадой выругался сквозь зубы и сплюнул, поставив точку в нелестной характеризации своего визави: «Ну ты и придурок, теперь я в этом убеждён». – Давно не виделись, да, – согласился Ваш. Николас поднялся на ноги и жестом заставил Ваша подвинуться. Вдвоём на скамейке было тесно, но подобная близость ощущалась так знакомо. И правильно. Они снова сидели в тишине. Николас успел выкурить одну сигарету и взялся за вторую. Огонёк зажигалки в его руках мельтешил, как безумный. Он зажёг сигарету, но оставил её дымиться между пальцев, надавив большими на переносицу. – Зачем ты вернулся? Ваш предпочёл бы ответить на вопрос «Зачем ты пришёл сюда» – на него, по крайней мере, был готовый ответ. «Чтобы увидеть тебя». – Я ещё не вернулся. Как я и говорил, я выдаю себя за другого. Николас тяжело с хрипом вздохнул. – Господь милосердный, избавь меня, пожалуйста, от своего бреда! Я спросил, зачем? Гримаса исказила уголки губ Ваша. Он едва ли себе мог что-либо объяснить и надеялся, что Николасу подобные драматические разъяснения будут до лампочки. А оно вон как вышло. – Очевидно ведь, – тихо и зло проговорил Ваш. Запрокинув голову, оперевшись затылком о стену, он поднял взгляд вверх, где между потолочными балками метался свет с искрящимися в нём золотыми песчинками. – Я не умер. И осознал это уже после того, как вернулся. По-твоему, похоже, что у меня был выбор? – … – На самом деле, я не ощущаю себя живым. Я окружил себя людьми, которые меня не знают, растворился в них и создал гомункула в соответствии с их ожиданиями, – перед внутренним взором возник воплощённый в камне образ Теслы, навсегда обманутой и преданной. Ваш ощущал себя её противоположностью – обманывающим и предающим. – Я уже не я. И… меня это устраивало. – … – Поэтому я ухватился за упоминание о неком священнике, как за соломинку. Подумал, это точно должен быть ты. Кто-то, кто знает меня, поможет мне осознать, что я не оказался в другой реальности. Кто-то напомнит мне о прошлом. Кто-то ещё, кроме меня самого, причинит мне боль и... – И? – И я больше не смогу убегать. Потому что, – Ваш горько усмехнулся, – видит бог, я готов убежать в любой момент. Длинная полоса пепла сорвалась вниз, рассыпавшись в падении. Сделав единственную затяжку, Николас бросил окурок на пол, растёр подошвой. Напряжённо вглядываясь в пустоту перед собой, он тихо-тихо сказал: – Я не хочу причинять тебе боль. – Хочешь, – мягко возразил Ваш. – Ты ведь сам пенял мне в прошлом за лицемерие. Все, кто видели Джулай, хотели бы этого для виновного. Николас поднялся. Остывший, успокоившийся, он уже не обжигал, а обнадёживал и внушал уверенность. И с равнодушным выражением на лице говорил самые страшные вещи. – Я не все, тонгари. Ваш смотрел на него, как на переродившегося святого. «Верно. Ты лучше. И тем хуже для меня». – Пойдём, – сказал Николас. И они пошли.

Действие пятое: «Я пришёл вернуть свою жизнь»

Это была ещё одна комната, очередная, в которую они вошли вместе, но не пустая, не обезличенная. Комната Николаса – пиджак на стуле, сиротливый «Каратель» в углу за дверью. Графин с водой на столе и газета, заполненная пепельница на подоконнике. В прошлом это уже случалось: что-то возникало в воздухе между ними в замкнутом пространстве. Любопытство, мнимое влечение. Ваш тогда то и дело ловил на себе украдкие, какие-то очень задумчивые взгляды и, полагая, что понимает их природу, он чувствовал себя преступником как никогда. Николас предпочитал подавлять свою юношескую похоть, заменяя все телесные порывы сигаретами, колючими словами. Точно школьник, фиглярствующий перед симпатичной ему девчонкой. Вашу в те моменты – на кураже, азарте и безжалостности – хотелось предстать перед ним полностью без одежды, просто чтобы показать всё и развеять возможные фантазии. Как чужие, так и свои. И вот – холодно брошенное «Раздевайся» прозвучало в реальности. Следуя своим же словам, Николас сбросил на ходу ботинки. Ваш заторможено кивнул, облизнул пересушенные губы. Снял с себя бесполезные очки, спрятал в карман. И только после этого сказал: – Поможешь? «Да тебе ведь не нужна помощь», – говорили тёмные глаза Николаса. Но он всё равно приблизился. Спустил шлейки подтяжек, расстегнул пуговицу и молнию на брюках, не держась больше ни на чём, они соскользнули вниз и Николас отпихнул их ногой. Ваш остался перед ним в рубашке. Николас взялся за её полы, но медлил, вглядываясь пустым взглядом в какую-то точку на груди Ваша. – Как много новых шрамов у тебя появилось? – О, достаточно. Но я не считал. Ваш звучал преувеличенно легкомысленно, сознательно откладывая вглубь всю горечь, что стремилась исказить каждое его слово. Николас вздрогнул, как от пощёчины. На лице зашевелились желваки. Он вскинул злой потемневший взгляд, с зарождающимся внутри бешенством. – Какая ещё боль тебе, блядь, нужна?! – прорычал он ему в лицо, схватив за грудки. – Больно ли тебе будет услышать, что всё это время я искал тебя, прочёсывал пустыню, как умалишённый! Думал, что делаю это ради того, чтобы взглянуть тебе в глаза и, исходя из того, что я там увижу, решить, что с тобой делать. Опция «избить» мне очень нравилась, о-о, я в подробностях всё представлял, фантазия на жестокость у меня работает отлично! – Я знаю, – улыбнулся Ваш мечтательно, с ностальгией даже, и совершенно точно неуместно. «Больной ублюдок», – читалось в глазах Николаса. Он ослабил хватку, но не отпустил. Охрипший голос упал и сломался. – Но я не находил тебя. Сколько бы усилий ни прикладывал, не находил. Бывало, меня охватывало отчаянье. Это бесполезно, думал я, его нигде нет, он мёртв, смирись. Но я не мог в это поверить. И знаешь, что я чувствовал, представляя тебя мёртвым? – … – Страх. – … – Ну что, больно тебе? Вашу хотелось сглотнуть горечь, скопившуюся во рту. Мокрота застряла в сузившемся горле, из лёгких ушёл воздух, и пустота, которую он ощущал внутри себя, налилась свинцовой тяжестью. Он бы накрыл кулак Николаса на своей груди ладонью, тогда стало бы легче. Он бы прислонился своим лбом к его, и тогда стало бы легче. Стало бы легче от любого действия, совершённого для нежности. Он не сделал этого. – А в те моменты, когда тебе было страшно, как ты справлялся? – Я снова представлял, что бы сделал, если бы мне удалось найти тебя. – Ты нашёл. Николас покачал головой. Не глядя в лицо Ваша, он принялся с методичной основательностью расстёгивать пуговицы на его рубашке. Его руки дрожали, но он совершал эти мелкие движения, в ритм, задаваемый пальцами, процеживая сквозь зубы слова. – Я не справлялся. Испытывая попеременно страх, ненависть и… желание, я, как и все прочие, винил тебя во всём и жалел тебя, и стремился найти, чтобы сказать, как я виню тебя, как я ненавижу тебя, как я боюсь тебя, как жалею тебя, как я хочу… видеть тебя живым. Высказать всё тебе в лицо, чтобы ты сказал мне, что мне с этим делать? Пропади оно всё пропадом! Что, блядь, мне с этим делать?! Николас сорвал рубашку с плеч Ваша, и он предстал перед ним полностью обнажённым, в своём искорёженном облике, и в неверном приглушённом свете казался чудовищной куклой – попыткой безумца создать человека. Николас держал над ним дрожащие руки, не смея прикоснуться. И Ваш позволил ему это – просто смотреть, изучать. Полноценное пособие о человеческих нравах, подвергнутых всевозможным испытаниям на недружественной планете, – для его исследования могло потребоваться значительно больше времени, чем Ваш готов был Николасу предоставить. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то отвратительно неприличное, вроде уничижительного «Будет жаль, если у тебя не встанет», но Николас не позволил, бросив короткое и веское «Заткнись». Ваш послушно захлопнул рот. Николас отступил от него на полшага, отвернулся к столу, выложил очки и заткнутый за пояс брюк пистолет. Потом снял рубашку, и Ваш увидел его спину, широкую, мускулистую, с минималистичным рисунком неясного происхождения в виде схематичного креста с окружностью посредине между лопатками. Это не было шрамом, но всё равно являлось напоминанием о всём том, через что Николасу пришлось пройти. И через что ещё только предстоит. Ваша повело. Он ощущал, как внутри нарастает бурлящая смесь чувств, где гнев сменялся нежностью, и понял, о чём говорил Николас. Действительно, что, блядь, с этим можно было сделать? Ничего. Он приблизился, прикоснулся сначала рукой, очертив прямую по кресту и вдоль позвоночника, тронул губами косточку у основания шеи – атлант. Вспомнилось, просто красивое слово. – Ты красивый, Вульфвуд. Тот тихонько, со смешком, фыркнул. – Не делай ситуацию ещё более невыносимой. Тонгари. Николас обернулся и Ваш, не дав ему времени опомниться, накрыл его губы своими, прижался, вдыхая в себя его запах, узнавая вкус. Пятерней зарылся в его волосы, надавив на затылок, массируя кожу и натягивая скальп, и, чувствуя, как Николас оживает, реагируя на каждое его движение, как накаляется, как импульсы прошивают нервные окончания. Уже в следующий миг он перенял инициативу, обхватил Ваша за голову и, наступая на него, вынудил вслепую двигаться назад. Мгновение свободного падения вышибло воздух из лёгких. Ваш упал на кровать, его волосы в беспорядке разметались по покрывалу. Послышался смешок Николаса, его лицо возникло в поле зрения, тяжесть тела опустилась сверху. – И тебе ещё хватает наглости говорить о красоте, – сказал он, зачёсывая волосы Ваша назад. – Ты себя вообще видел? – А ты себя? – в тон ему ответил Ваш. Николас прошипел что-то нелестное, мгновенно сменив милость на гнев, впился губами в губы Ваша. Да, он тоже скучал. У Николаса был голодный, ошалелый вид. Он трогал, жал и кусал всё, до чего мог дотянуться, – а Ваш позволял дотянуться до всего. Он чувствовал, как каждый шрам на его теле Николас обводит языком, вычерчивает контур, обозначая и закрепляя его расположение, которое оставалось гореть, когда его язык перемещался к другой точке на теле Ваша. Его трясло мелкой дрожью тем сильнее, чем больше меток на нём возникало. Внутри, глубоко в низу живота, разгорался жар, что вынуждал его выгибаться и терзать укусами собственные губы, сдерживая стоны. Николас медлил. Николас опасался. Николас с ума его сводил, так словно для таких маневров ещё оставалось пространство. Дурея от ласк, чувствуя, что его голова вот-вот взорвётся, Ваш рывком подался вперёд, поменявшись с Николасом местами. Оседлав его бёдра, он качнулся вперёд, упёршись единственной рукой в тяжело поднимающуюся грудь Николаса. – Держи меня, – выдохнул Ваш. Николас подчинился, обхватив его за плечи, мимоходом нежно скользнув по металлической округлой заплатке, которой оканчивалась его отсутствующая левая рука. Ваш встал на колени, широко разведя бёдра. Под ладонью на груди бешено стучало и разрывалось беспокойное сердце. Оно продолжало стучать в ушах Ваша, даже когда он убрал руку, чтобы облизать пальцы и завести их за спину. Глаза Николаса неверяще расширились. Но, прикованный к Вашу, он лишь следовал его воле и держал. Когда к двум пальцам прибавился третий, Ваш наклонился, едва не касаясь грудью груди Николаса, – тот держал. Дышал приоткрытым ртом, ловя каждый вдох и тихий стон Ваша. И держал. И держался. Ваш рухнул на него сверху, когда колени от сотрясающего тела возбуждения подогнулись, и шепнул в самое ухо Николасу, так тихо, что слова едва прорывались через сбитое дыхание. – Сделаешь это для меня? – Скажи мне, что сделать, и я сделаю. Слышать это Вашу намного приятнее, чем он мог предположить. Его сердце гулко ударилось о рёбра, и это было почти больно. Оно ударилось ещё раз, и Ваш понял, что сердце просится на свободу, просится оказаться в руках того, кто мог его сберечь. …Он снова на песчаном пароходе, в комнате управления, озвучивает свой безумный план, и Николас поддерживает его. Порыв возник и тогда, и вот, спустя почти два года, он тянется к нему, очень жалеет, что у него нет второй руки, чтобы обхватить его лицо, целует в губы – просто касание, чтобы не спугнуть. Но в следующий миг руки Николаса оказываются на талии Ваша, он притягивает его к себе, и углубляет поцелуй, тщательно вылизывая рот, не оставляя ни дюйма, не затронутого его горячим языком. Телу и холодно, и жарко, и его трясёт от болезненного озноба, который одновременно возбуждение, предвкушение, страх, похоть. За мешаниной из касаний и налипших на лицо волос Ваш находит глаза Николаса, тёмные, глубокие, манящие, грозовые, говорит, глядя в них: – Я встану ради тебя на колени. И хочу чувствовать тебя внутри себя. Так много, так сильно, так больно, насколько это возможно. С последним поцелуем Ваш отстранился и охвативший его холод почти пугал обещанием бесприютного одиночества. Но Николас подорвался следом, толкнул его, вынудив лечь лицом в подушку, накрыл сверху, целуя туда же, куда целовал Ваш в начале, но делал это, по-звериному рыча и кусаясь, и зализывая укусы. Ваш чувствовал его эрекцию поясницей и то, что он её не видел, возбуждало ещё сильнее. Они оба оказались на коленях, и Ваш упирался лбом в изгиб локтя, стараясь не издавать ни звука, пока Николас резкими, быстрыми толчками вбивался внутрь его, проскальзывая между ягодиц и углубляясь снова. «Сильнее…» И снова. «Сильнее!» Снова. Вырвавшийся стон резанул по ушам неприятным скулежом, Ваш всхлипнул. Попытался задержать дыхание, но воздух взорвался в его груди с новым толчком. Николас ускорился, рваные влажные хлопки слились в изматывающую сознание какофонию. Стон, рык, крик – больше не было слов. Только стремление выплеснуть все эмоции в безобразном животном акте. И хорошо. И правильно. Как надо. …Только не больно уже. А сладко и приятно. И это больнее всего. Предел, достигнутый Николасом, дрожью отозвался во всём теле Ваша. Его трясло, колени не держали, но Николас не дал ему упасть, опрокинул на свою грудь, обняв поперёк живота, губами уткнувшись в плечо. Оба тяжело дышали, и, прислушавшись, Ваш понял, что в унисон. – Ещё раз сможешь? – спросил он, запрокинув голову на плечо Николаса в попытке заглянуть ему в лицо. За тёмными ресницами, слипшимися острыми стрелочками, и полуприкрытыми веками блеснул металлический хищный блеск. – Заставь меня, если тебе этого хочется. Ваш вывернулся в руках Николаса, повернулся к нему лицом, вплотную прижавшись к его обнажённому телу своим. Нестерпимо сильно хотелось трогать себя, тереться пахом о живот Николаса, что с расслабленным после оргазма видом лишь лениво наблюдал, цепким взглядом держался за глаза Ваша. Поцелуи сменились укусами, язык проскользил по виску, щеке, Ваш сомкнул зубы на подбородке Николаса и ниже, обхватив губами выступающий кадык и какое-то время он просто держал его во рту, посасывая, прислушиваясь, выжидая, когда успокоившееся было дыхание вновь собьётся. Опустился ниже, к груди, правую часть лаская рукой, левую – языком. Николас не сдержался, простонал сквозь зубы, когда Ваш прокрутил сосок между пальцев, облизал и прикусил другой. Ваш собственным телом ощущал, как внизу вновь набухает и разгорается, растущий жар заставлял двигаться. Он знал, что Николас будет возбуждён вновь ещё до того, как он вылижет его живот и коснётся паха. И он замедлился, потому что возможность растянуть мгновение и насладиться властью над ним показалась более привлекательной, чем необходимость вновь ощутить его в себе. Ваш рисовал языком узоры, представляя тело под собой другим – похожим на его собственное, в растительных фрактальных паттернах, сияющих невозможным светом. В глубине своего естества, изменённого на лабораторном столе, Николас обладал схожими с ним чертами, и именно они тянулись к Вашу из глубины, сквозь плоть, кожу. Ведомый ими, Николас уже не мог оставаться спокойным, непроизвольно выгнувшись в пояснице навстречу губам Ваша, его острожным, деликатным и сводящим с ума касаниям. Но Ваш отпрянул, и по влажному напряжённому прессу Николаса скользнул холодный воздух, проникший между ними, заставив его зарычать. – Не издевайся, – прошипел он. Рванул вперёд и опрокинул Ваша на спину. Его шея оказалась на краю кровати, голова свесилась и перед глазами оказалось бедное гостиничное убранство. Сверху над ним пробудился шторм, прижавший его сильно и почти больно, точно гробовой плитой. Зубы и язык Николаса кусали и жгли его шею, руки метались по истерзанному телу, сильно сжимая и оставляя попеременно белые и красные следы повсюду. Из горла Ваша вырвался стон и вой распахнул губы. Он хотел получить Николаса вовнутрь так сильно, что это вынуждало его биться под ним, притираться к коже, будто так они могли срастись воедино. Он готов был выпустить чёрное крыло, ухватиться им за Николаса и не отпускать, даже связать его корнями. Он был близок к помешательству настолько, что мог бы это осуществить. Останавливало его лишь одно: если выпустит силу, он вновь всё забудет. Ваш не хотел забывать, он пришёл сюда, к нему, чтобы калёным железом запечатать все воспоминания, отрезать им пути выхода, запомнить навсегда. «Я пришёл вернуть свою жизнь». Николас притянул Ваша к себе, поцеловал всем ртом, почти заглатывая треть его лица. Ваш ухватился за шею Николаса рукой, когда тот приподнял его за бёдра, коленями сильно сжал его торс, чувствуя вибрацию под рёбрами. Николас вошёл в него одним резким рывком, и тело Ваша прошила дрожь, почти заставившая его кричать. Он и кричал, наразрыв, без звука, чувствуя, как разрушается что-то в нём, очередная защитная стена осыпается, и с каждым новым толчком становится легче – он возвращал себе себя. Это страшно, это больно, это невероятно фантастическое ощущение, когда каждая клетка его тела обновлялась, охваченная огнём. Его изломанное, искалеченное тело, наконец, ощущалось своим, храмом, гробом, не важно, сознание обрело ясность, преумноженную опьяняющим чувством эйфории. Ощущая себя единым оголённым нервом, Ваш шептал что-то невразумительное, что-то, что могло быть обращено только к Николасу. Он сделал это возможным. Он помог ему пересобрать себя заново, потому что наполнил чувствами, своими, самыми искренними, которые испытывал. То была не любовь, не восхищение, не преклонение, не гнев, не ненависть, не страх, не тоска, но все эти чувства вместе, сменяющиеся, словно узоры калейдоскопа перед глазами, взрываясь в ослепительно белом свете и возникая вновь. Ты жив. Ты жив. Ты жив! «Я жив».

Эпилог: «На Ничейной Земле всегда солнечно»

Николас спал, уткнувшись лицом в подушку. Ваш сидел рядом, слева от него, прислонившись к изголовью кровати, поглядывая попеременно то на растрепавшиеся волосы Николаса, то на потолок, то на светлеющее снизу небо за распахнутым окном. Ему не хотелось уезжать. Он уже был там, где ему следовало быть. Но у Эрикса оставались некоторые обязательства перед людьми, что сделали возможным его возвращение. И последние полчаса Ваш пытался сочинить убедительное оправдание появлению на своём теле засосов, укусов и царапин. Знал бы он, что Николас такой зверь, дважды подумал бы, прежде чем его провоцировать. «Я прошёл через чистилище», – скажет он Шале и Лине. Это было так нелепо, что даже смешно. Поднявшись, Ваш потянулся всем телом, привстав на носки. Он был не в форме и покачнулся при этом, чудом удержав равновесие и не рухнув. Уже давно нужно было возобновить тренировки. Пройдя к столу, он выпил воды из графина. Брать в руки не стал, но внимательно изучил пистолет Николаса, непроизвольно посочувствовав при этом «Карателю» из-за появления у него конкурента. Скользнул незаинтересованным взглядом по газете, но зацепился за знакомое имя внизу колонки, и изучил заметку полностью. Статья была посвящена раскрытию всех подробностей акта хищения денежных средств в особо крупных размерах, осуществлённого неким государственным лицом, кому подобными недостойными вещами, не прописанными в должностной инструкции, заниматься не пристало. Язвительный тон автора заставил его не единожды ухмыльнуться. «Так держать, Мерил». Подобрав вещи с пола, Ваш принялся одеваться, ощущая, что за каждым его движением пристально следят. Поэтому, услышав голос Николаса, не удивился. – Собираешься уйти не попрощавшись? – Я знал, что ты проснёшься. Поможешь? Николас, привстав на локтях, окинул его взглядом, кивнул. Ваш приблизился к нему, дав застегнуть молнию и пуговицу на брюках, а после и пуговицы на рубашке. Шлейки подтяжек Ваш натянул на плечи сам. В благодарность наклонился с дурашливым жестом, чтобы чмокнуть Николаса в лоб. Тот отмахнулся от него, словно от назойливого пьяного родственника. Настаивать Ваш не стал, вместо этого пошёл искать по комнате свою обувь, обнаружившуюся в разных её концах. – Найвза вы ведь не нашли? – между делом спросил наиболее будничным тоном из возможных. Услышал, как Николас досадливо выругался, едва не уронив сигарету, что только успел зажать между губами. – Нет. – Вернёшься, когда найдёте. Я буду в Лостлэнде. Его слова прозвучали так, будто были обязательным к исполнению распоряжением, но Ваш ничего не мог с этим поделать, не успел смягчить тон, не знал, как это сделать, при упоминании Найвза. – Думаешь, он жив? – Но я же жив. А тот, кого я убил, был Наем. Николас промолчал. Возможно, прикидывал, насколько всё плохо может стать в будущем с учётом этой информации. Обретя ботинки и натянув их, Ваш вернулся к постели, присел на краешек со стороны Николаса. Тот без подсказки наклонился, чтобы завязать шнурки. Ваш воспользовался возможностью вынуть из его рта сигарету, затянулся сам. Гадость, но привести мысли в порядок это ему помогло. Николас, закончив со шнурками, наблюдал за ним, оперевшись на руку. В рассветном свете, сонный и помятый, он выглядел намного более привлекательно, чем Ваш был способен вынести. Но нужно было торопиться, иначе водитель уедет без него, и Лина весь Лостлэнд на уши поставит, обнаружив пропажу. Нехорошо получится. Закинув на плечо сумку, Ваш обернулся к Николасу. Хотя губы горчили от дыма, он сумел лучезарно улыбнуться, когда сказал: – Рад был повидаться. Николас не ответил. Не сразу. Его голос догнал Ваша, когда тот был уже у двери. – Ты думаешь, что заслужил это? То, что ты с собой делаешь, что пытаешься делать. Наказываешь себя, выбирая кару по своему усмотрению. Не тебе это решать. Сердце забилось испуганной птицей. Ваш нервно усмехнулся. – Этому научил тебя бог? – Не бог. Когда-то давно я услышал эти слова от друга. Тот ещё придурок был. Умудрился спасти песчаный пароход, целый город и детский приют, когда никто не верил, что это возможно. Он бы тебе понравился. – Действительно. Какой-то придурок. – Надеюсь, я ещё встречусь с ним. Сжавшиеся на дверной ручке пальцы дрогнули. Натянутая улыбка дрогнула. Сердце дрогнуло. Перед глазами всё покачнулось и перестало иметь значение. Но Ваш не обернулся.

* * *

Возле остановки на окраине города уже стоял автобус. Ваш невольно ускорил шаг, увидев его издалека, ещё, ещё и ещё, сорвался на бег, и бежал, задыхаясь и щурясь от бьющего в глаза света. Он бы мог пробежать всё расстояние, разделявшее два города, но в следующий миг лёгким движением вскочил на ступеньку, подтянувшись за поручень. Через весь салон крикнул скучающему за рулём водителю: – Доброе утро! Хороший день сегодня! – Хорошим будет, когда ты расплатишься. Докуда едешь? Ничего смешного в заданном вопросе не было, но Ваш отчего-то широко улыбнулся, а, утратив контроль над разъехавшимися в стороны губами, ещё и рассмеялся. Ответ мог быть только один. – До конечной! – Ну, – буркнул философски настроенный водитель, – на конечной с тебя оплату другие сущности будут спрашивать. А до Лостлэнда – десять двойных долларов. Обилетившись, Ваш вновь занял место в левой части салона. Усевшись, он заметил две пары глаз под вихрастыми шевелюрами, наблюдающие за ним с сидения напротив. То были незнакомые глаза, большие, широко распахнутые, карие. Ваш весело помахал им рукой, и их обладатели в тот же миг сгинули за спинкой, смущённо ойкнув. – Мальчики, прошу вас, ну не балуйтесь. Не с самого утра, пожалуйста, – обратилась к ним сидящая рядом утомлённая тёмноволосая женщина, вероятно, их мать. Оглянувшись, она смущённо улыбнулась Вашу, беззвучно извинившись. – Не беспокойтесь, – ответил он ей. – Они нисколько не досаждают. – Ох, – отозвалась женщина с выражением «что б вы там понимали», махнув на него рукой. Горестная гримаса на её лице, впрочем, быстро сменилась заговорщицкой улыбкой. – Хотите, одолжу на время? – Хах, нет, спасибо. – Вот так всегда, – с притворной тоской вздохнула она. – Все горазды издалека восхищаться, а как заходит речь о реальной ответственности, так умывают руки. Плавали, знаем. – Непоседы? – посочувствовал Ваш. – Не то слово! Бывает, вот вроде всё хорошо, тишь да благодать, а стоит отвернуться, как у них сразу драки, крики, война. Я с ними с ума схожу. Впрочем, то не самое худшее занятие на Ничейной Земле, как думаете? Не дожидаясь ответа, женщина многозначительно улыбнулась напоследок, отвернулась вновь, с новым выговором обратившись к своим мальчишкам. Ваш усмехнулся. «Пожалуй, что так». Автобус тронулся. Он возвращался в Лостлэнд.