pub two-sick-lovers

Ну, Париж. Ну, Франция. Вечер. Они — тут. Он тут. Он, понимаете? Ее самый непонятный мужчина на свете. Милли (бесповоротно) горит. Все начинается с импульсивного и жадного касания к его губам — язык сразу к языку, рот поверх рта. Мокро. Очень мокро и огненно, а руки Мэтта словно тиски; обхватывают ее за тоненькое тело властно, сильно и немного… больно. Немного. Как на автомате. Дыхание тут же перехватывает. Начисто. Навсегда. Милли мгновенно извивается в его объятиях и пропускает тихий вздох. От этого вздоха волосы на руках и затылке встают дыбом, честное слово, а дрожь катится вдоль нервных окончаний. — Привет, — она выдыхает ему в губы, кое-как сама отстраняется. Щеки заливаются алым-алым румянцем. Мгновенно. — Привет, — Смит облизывается, а потом глаза в глаза. Немного правды сейчас будет, смотрите, да-да. — Не ожидал, что ты… черт. Что ты окажешься тут вот так. Ты… ты сумасшедший маленький ураган, вот кто ты, понимаешь? А как же. На все сто процентов. — Я знаю. Прости. Его согнутый большой палец оказывается у нее на подбородке, движения четкие, Мэтт потирает нежную кожу. Милли сильно жмурится. Ее собственные ладошки все еще тупо цепляются в его одежду. Со стороны все это выглядит потрясающе, романтично-трагично как-то, ну и на них смотрят люди через большое окно ресторана. Ведь — кино. Люди, а еще и Кэйтлин с друзьями Мэтта. Их удивлённые лица расплываются под каплями дождя, под ярким освещением и большим двух-метровым стеклом. Поебать. Милли пока этого не видит. Это ее пока не касается; Мэтт сглатывает. Он возвышается над ней на целую вот голову. — Я рад тебя видеть. На самом деле. — А я рада быть здесь. На самом деле. Его ясные (и немного пьяные) глаза изучают, кажется, каждый сантиметр ее лица. Милли чуть улыбается. Между ними вдруг образуется какая-то призрачная нежность и совсем немного напряжения. — Так ты должен вернуться назад? Ну, на свою эту тусовку, или- Или сбежать от них всех? Сбежать подальше, а? — Можешь пойти со мной, — как факт. Мэтт выпрямляется. Его волосы липнут ко лбу, а губы мокрые-мокрые. Милли смотрит на то, как двигается его рот, когда он говорит опять. — У них есть твои любимые пирожные. — Я одета неподходящим образом. Алкок разводит руками, типа «на мне одежда с аэропорта, да еще и курточка». Я выгляжу, как маленький мальчик. Я буду себя чувствовать глупо, глупо, да еще и среди твоих вот друзей. Мэтт закатывает глаза. — Поебать. — Реально? — Когда это какое-либо место начало определять то, как ты себя должна чувствовать? Но оно определяет. Определяет. Ресторан же дорогой, французский, красивый и по-любому необычный. Люди там одеты, как на ковровую дорожку. Все, как на подбор. Даже ты, дурак — выглядишь на миллион долларов. А я… Милли вдруг просто ежится. Мэтт так и смотрит на нее пристально, все еще находясь близко, близко, близко к ней. Мысли внутри головы тянутся, как жвачка. — Милли. — М-м? — Постоим тут еще немного, ну и одежда вся промокнет. До нитки. Заболеешь. Как в подтверждение его этих простых слов — дождь начинается опять. Сильный. Теперь это полноценный мини-ураган: капли большие, ветер холодный. Франция медленно сама охуевает. — Тогда… тебе придется снять одежду, не так ли? И я ее сниму. Мэтт моментально напрягается. За секунду. Что-то странное отбивается в выражении его лица и в отблеске его озадаченного взгляда. Он громко вздыхает. Милли смотрит куда-то в сторону. Господи. — Я пока не могу дать тебе все, что ты хочешь, — Смит чуть склоняется вперед. К Милли. Он стирает капельку дождя с ее щек. — По крайней мере не тут, не среди улицы или этого ресторана. — Я тоже не могу, — Алкок отвечает ему. Она надеется, что он понимает. Они же должны быть осторожными, правда? Они должны следовать правилу, делать все медленно. — Но я стараюсь. Поэтому… скоро. Она про то, что весь их контроль разрушится. В этом городе. С наступлением глубокой ночи, наверное. — Скоро, — тихо обещает он. Они (все-таки) идут внутрь ресторана. Милли забивает хер на то, как она выглядит. 1. За столиком четверо — трое мужчин и одна красивая женщина. Кэйтлин. Очевидно. Конечно. Ожидаемо. Милли ловит блядское дежа вю. Фабиан заценил бы. Мэтт улыбается своим друзьям. Внутри здание светится ярче, чем любое солнце. Белые скатерти, серебрянные столовые приборы, много причудливых декораций, типа «цветочный сад», типа «ренессанс и белый камень» — ну сказка сказкой, на иначе. Дорого. Алкок закатывает глаза. Телефон ее тупо пищит от непрочитанных сообщений. Да добралась я, все (вроде-как) окей. Ага. Она тупо садится (падает) в кресло, подвинув к себе свой чемодан и рюкзак. По левую сторону какой-то мужчина (актер) ей протягивает руку, осматривает ее, очаровывается всем ее вайбом. Мэтт фыркает. Они знакомятся. Первого зовут Джейми, у него смуглое лицо и небольшой шрам на щеке. Милли эта деталь нравится. Двое остальных — братья близнецы. Хэл и Оливер. Оливер выглядит, как самый настоящий швед (белые волосы, литая кожа, одежда — морская эстетика), а от Хэла несет Францией. Даже имя у него похоже на французское, Милли сразу говорит им об этом. — А еще оно значит «воин», — добавляет блондин. — Наша мать решила, что я гожусь для битв, а Оливер для всего остального. То есть — для «ничего». Он самый настоящий такой неудачник. — Иди нахер, а. Смех. Много доброго смеха. — Правда такая, бро. Принимай, либо вали еще за одной бутылкой джина. Они быстро и легко втягивают Милли в дурные разговорчики про последние кино-тусовки, пока Джейми с Кэйтлин заговаривают Мэтта совсем рядом. Ощущение, будто Милли взяли и тупо посадили за «детский столик», пока взрослые обсуждают свои взрослые приколы. Мда. Но Алкок даже не против. Два брата-блондина помогают ей расслабиться, привыкнуть и перестать нервничать. Ну, кайф. — Вы, блин, классные, — она потягивает свой коктейль, а потом хихикает. — Приезжайте в Лондон. Я познакомлю вас с моими друзьями. А потом только тусовки, концерты, ну и так дальше. — Вообще без проблем, дорогуша, — Хэл воодушевлённо кивает. Когда он улыбается, у него на щеках появляются ямочки. — Говори дату, а мы сами возьмем билеты. Оливеру нужно показать, как живет британский мир, он же такой необразованный. — Как же ты меня задолбал! — Не поверишь, но ты меня задалбываешь уже почти тридцать лет. Я тебя обменять на кого-то хочу. Милли, детка, будешь моей сестричкой? Боже. Милли чуть-было не давится своим алкоголем. Она тут же заливается хохотом. Челка ее падает на лоб, а тело содрогается. Мэтт Смит рядом на секунду прислушивается, а потом полностью переводит свое внимание на этих трех. Он наблюдает. — Легко. Я согласна. Окей. Оливер заговорщики подается вперед к ней, чуть было не перевернув стаканы. Его рукава задевают столовые приборы и тарелку с пирожными. — Согласна? Чего-о? Да он хочет тебя трахнуть, Миллс! Это уже будет какой-то инцест. Не слушай этого дурака! — Дом Дракона, — светловолосая пожимает плечами, а потом откидывается в кресло. Ей весело. — Ничего нового. Там дядя, тут брат. Подумаешь! Хэл, тебе нужно пойти на наш следующий кастинг. Ты слишком перспективный. Хэл важно кивает головой. Оливер дает ему подзатыльник. К ним поворачивается Джейми с пачкой вишнёвых сигарет. Он хитрый и сто процентов дурной планировщик, Милли это чувствует на каком-то интуитивном уровне. Она невольно засматривается на его шрам. — Пошли, негодяи, — он достает одну сигаретку, ну и зажимает ее между губ. — Мэтти, ты тоже. Давай. Оставим маленьких женщин тут. Конечно. Ха-ха. Милли затихает. Вдруг алкогольное настроение пропадает и начинается настоящее это вот волнение. Мэтт поправляет свой пиджак. Аккуратно, в своем собственном ритме. И перед тем, как подняться, он перехватывает взгляд Алкок и кивает ей. Я тут, я рядом. Вроде как. Хоть бы не было все это сплошной наебкой. — Скоро буду, — как своеобразное обещание. Милли не особо в это верит. Кэйтлин наливает себе еще один стакан джина. Она смотрится в этом ресторане до жути правильно. Ее волосы спадают на плечи, а разрез платья подчёркивает тоненькие такие ключицы, нежную кожу. Она не смотрит на Алкок в ответ. А парни пропадают, исчезают. Слышно только, как они громко болтают на весь холл, а потом хлопают себя по карманам в поисках зажигалок. Классика. Милли подпирает подбородок рукой. Они с Кэйтлин сидят в абсолютном молчании целых минут пять. Когда приходит официант с очередным блюдом, женщина наконец-то открывает свой рот, перепачканный в красной помаде. Такая помада, скорее всего, стоит целое состояние. От этого как-то и смешно, ну и странно одновременно. Да и: — Как долетела, Милли? — Нормально. — Видела, как вы с Мэттом поцеловались перед входом в ресторан. Бля. Молодец. — И что? — Ничего. Просто- Странно. Светловолосая мгновенно вздрагивает. Она делает глоток коктейля, чтобы все ее мысли тут же испарились. Она вот говорит раньше, чем Кэтти успевает закончить начатое предложение. — Прости, я знаю, что вы вместе. Я не должна была. Но я это сделала. Я влюблена в него. Это правда. Влюблена, господи, я умираю от этого. — Милли… — Ты можешь считать меня глупой, ты можешь меня ненавидеть, Кэйтлин, но это так. Я не могу этому сопротивляться. Я хочу его. Всего. Только себе. Поэтому, ты должна кое-что обо всем этом знать. Он… он целовал меня в ответ, — признание, признание, господи-бля-боже. — Не только сегодня. Раньше тоже. Несколько раз. Он трогал меня, он доводил меня до оргазма. Не знаю, насколько серьезно он все это воспринимает, но он сам сказал мне, что я теперь «его». Только его. — Мил- — Прости. Я должна была сказать. Я- Слезы на глазах. Ком в горле. В грудине сдавливает так, что запросто можно сдохнуть. Где же все? Когда придет Мэтт? — Милли, я все это знаю. Что? Ты… что? Пиздец. — Ты знаешь?.. Как? Я н-не п-понимаю. Кэйтлин мягко улыбается. Она тянется через весь стол, как и Оливер до этого, ну и сама ухватывается за руку Алкок. Чуть пальцы сжимает. Это некое «осознание». Милли глупо утыкается в их руки взглядом. Дальше идет история. — Когда мы с Мэттом познакомились, я уже была в отношениях, — Кэйтлин улыбается. — Он об этом знал. Даже о том, что я могу состоять в нескольких отношениях одновременно. Моногамия это не мое, дорогая, что же я могу поделать? Мы проводили хорошо время. В основном — это был секс. Никакой эмоциональной привязки, не настолько глубинной, я имею ввиду, только физическая близость. Но еще и много разговоров после. Мы стали друзьями, — она просто кивает на немой вопрос Милли. — Делились другими аспектами нашей жизни. В какой-то момент ему стало выгодно, чтобы у него появилась девушка. Для прессы. Я не была особо против, мне нравилось и до сих пор нравится с ним проводить время. Но я- Алкок даже не дышит, кажется. — Но я не влюблена в него. Не в этом смысле. Да, он ужасно харизматичный и до жути очаровательный, но мы по большей мере друзья. И у нас уже давно нет секса. С тех пор, как появилась ты. Ого. — Я? — Да, ты, — еще несколько улыбок, еще одно касание пальцами. — Он рассказывал мне все. Все свои переживания, все свои страхи и надежды. В отношении того, что между вами происходит. И- О, он убегал. Теперь ясно. Мистер Хаос — не ожидал, что Милли ему так вклиниться в сознание. Страшно было, ага. Даже сейчас. — Ты же не расскажешь мне? Очевидно.  Кэйтлин ласково убирает белую прядку волос со лба Алкок. — Конечно нет. Вы должны об этом поговорить вдвоем. Ты и он, понимаешь? Так что да, я все знаю. И я… искренне тебе желаю с этим всем разобраться. Как и ему. Вот черт. Становится как-то «нереально». В голове у Милли миллиард вопросов, но в самый нужный момент появляются парни с довольными лицами. Судьба такая сука, просто невозможно. Мэтт опускается в свое кресло, поправляя пиджак. Он смотрит сперва на Кэтти, потом на Милли, а потом на их руки. Он становится озадаченным. — Как там ваш перекур? — Милли прикусывает губы. Она смущенно отворачивается от Смита. — Заебись, блин, — Хэл громко хихикает. — Джейми чуть не побился с каким-то чуваком, Оливер слушал в динамика телефона свою любимую песню… пьяный дуралей, а Мэтти грустно смотрел на то, как идет дождь. Все по классике. Да уж. Милли верит. Перед тем, как уйти, они заказывают еще порцию иконных пирожных, ну и Мэтт инстинктивно вытирает большим пальцем Милли рот, когда она пачкается белым кремом. Все остальные видят, какое чувство за всем этим прячется. 2. Они выбираются на улицу. Мэтт — уже полностью трезвый, Милли — все еще чуть пьяная. Они прощаются с ребятами (быстрый взгляд со стороны Кэйтлин, рукопожатие от Джейми, ну и крепкие объятия от братьев-близнецов. Хэл даже оставляет маленький поцелуй в ее щечку), а потом Мэтт Смит достает ключи от своей тачки, ну и Милли запросто забирается внутрь на переднее сидение. Машина трогается с места за каких-то пару минут. Мечта. Секрет в том, что счастье в простоте. Многие так говорят. Милли это знает. Вроде бы. Она как-то читала об этом. Не раз, ну и не два. Она как-то слышала об этом: от ее любимых музыкантов на их цифровых интервью, от её понятных-на память писателей в бумажных таких книжках, даже от своих близких подруг. Да-да, счастье в простоте, получается. Милли в это нихера не верит. И истории, которые с нами случаются — ну, они тоже должны быть простыми (по логике своих вещей), чтобы нам всем счастливо-то было. Да беда в том, что Милли «просто» не умеет, вообще не признает такого, даже когда она о чем-то сама думает или наблюдает — все становится предельно сложным, многоуровневым, таким себе лабиринтом из букв и метафор. Потому — вы не удивляйтесь особо. Тут все будет чувствоваться «слишком». Даже больше. Да и если честно, то Мэтт Смит этот, ну, всецело… подобен какому-то шторму, неимоверному такому урагану, незапланированному страшному землетрясению (тупо десять баллов по шкале Рихтера) — думается ей мгновенно. И думается ей липко как-то, до жути сладко-приторно. Непонятно. До дрожи в коленках, до ее (по-детски) заломленных рук, ну и до такого яркого-яркого смущения на белых-девичьих щеках.  Милли уверена, что Мэтт тот тип шторма, о котором ей когда-то рассказывала мама, поистине, укладывая ее десятилетнюю в кровать, ласково приглаживая мокрые волосы после душа. Шторм такой, от которого ты не бежишь, а который постоянно преследуешь. По пятам. По его запаху, по внутреннему воображению. Как — часть себя. Неизменная, масштабная. Выискиваешь что-то в нем, как дура самая настоящая, про себя надеешься, что окажется прямиком, бля, внутри него. Который видишь только раз в жизни, ну и то — мельком. Как-то так. Она сама молча смотрит в окно, наблюдая за размытым потоком машин. За улочками, за людьми и фонариками. Когда они попадают в очередную пробку (спустя минут десять), она все-таки заговаривает первой. — Ты водишь, как старик, — она посмеивается, скрючившись и положив ноги на сиденье. — Я удивлена, что тебе вообще разрешили купить эту машину. На лице у мужчины появляется ухмылка. — Не умничай, — тепло отзывается он, а потом вдруг протягивает свою большую ладонь и уверенно касается колена Милли, слегка толкая ее ноги вниз, — и опусти свои ноги, блин, это вообще небезопасно. Если произойдет несчастный случай, то ты запросто сможешь попрощаться со всеми своими зубами в таком положении. Милли закатывает глаза, но опускает ноги. Делает так, как он ей сказал. Потому что. — Ладно, как скажешь. А… в каком положении ты бы хотел меня видеть, Мэтти? Оу. Желательно — голую на столе, ну или сразу на мне. Глаза в глаза. Опять что-то непонятное в его взгляде. Как понять, как распознать? Милли смущенно прикусывает себе губы. Красный свет, зеленые свет — ну и погнали дальше. Молчание, напряжение, хоть бы добрались до отеля нормальными.  Живыми. — Как ты себя чувствуешь? Милли не отвечает. Когда ее ответа нет больше трех минут, Мэтт громко напряженно выдыхает, а потом его большая ладонь опять опускается ей на бедро. Он потирает ткань ее спортивных штанов — легко, невесомо, — пока второй рукой сжимает руль до побелевших костяшек. Милли инстинктивно разводит ноги в стороны. Она закрывает глаза. Пальцы мужчины задевают ее колено, потом опять движутся выше, пока наконец-то его вся ладонь не оказывается у нее между ног. Между ней и его рукой два слоя одежды, но все равно чувствуется это просто прекрасно. Внутрь. Они оба, кажется, проигрывают здравому смыслу прямо сейчас. Или оба выигрывают. Кто знает. Машину чуть ведет в сторону, пока Мэтт ерзает на сидении, пытаясь скрыть свой стояк. Невероятно. Милли зажимает его руку бедрами, чуть подается вперед, пытаясь ощутить еще больше трения. Она уже вся мокрая и смущённая, когда же эта пытка все закончится? — Мэтти. — М-гм? Она тихонько хнычет, губы кусает почти в кровь. Хочется стянуть штаны, хочется… Лицо ее заливается кровью, дыхание становится прерывистым. Голова нелепо кружится. Она вдруг сама отпускает его руку, тянется к резинке штанов и выворачиваясь (кое-как) стягивает их ниже, давая ему доступ к своим трусикам. Мэтта заклинивает. Он секунды смотрит на ее голые бедра. — Мэтти, пожалуйста? — просит она с широко открытыми глазами, прислонившись к окну, глядя на проносящиеся мимо здания. Сейчас. Хочу сейчас. Мне это просто необходимо. И Мэтт, кажется, сдается. Он тупо утыкается в лобовое стекло, ну а рукой пробирается к ней в белье — два пальца сразу внутрь, сразу в мокрое безобразие и в огненную тесноту. Блять. Он уже практически и забыл, как это охуенно чувствуется. Он уже практически и забыл, какой Милли может быть громкой. Как он вообще мог такое забыть? Как он мог жить все это время без ощущения того, как она сама насаживается на его пальцы? Так, как он ее и научил. Умница, прекрасная девчонка. Его маленькая мечта. Нужно глубже, движения по-чаще — еще немного. Прикоснуться к ее клитору, потрогать ее всю, войти лишь на чуть — пусть она назовет его по имени еще раз. А потом еще раз. И еще. Мокро. Хочется знать, какая она на вкус. Моя. Мэтт вдруг думает о том, чтобы оставить ее в таком состоянии, убрать руку, заставить ее расстроиться так же, каким был он — все эти дни. Но в последнее время он так часто говорил ей «нет». Поэтому — только это. Пока что так. Ничего больше. Медленно. — Давай, малявка, — говорит он почти шепотом, это как секрет, как некая мольба. — Кончи для меня, кончи на моих пальцах. Вот так. Давай. Сейчас же. Она награждает его гулом удовольствия, ее глаза закатываются, затылком она бьется о стекло. Их пальцы неуклюже соприкасаются — его в ней, а ее на клиторе, — работая в тандеме, чтобы она достигла самого настоящего оргазма. Милли опять заливается краской, ей ужасно липко, жарко, ужасно влажно. Она кончает так сильно, что забывает где она. Кто она. Как ее зовут. она сжимается на его пальцах так сильно, что Мэтт издает какой-то гортанный стон, а машину чуть ведет в сторону. Почти к тротуару. Сумасшедшие. Он убирает руку, вытирает ее в ткань собственных брюк, а тогда смотрит на девушку, словно зачарованный. Губы красные, челка липнет ко лбу, глаза широко открыты, грудь часто вздымается. Трусики мокрые насквозь. Блять, блять, блять. Ему мгновенно хочется, чтобы там была его сперма, чтобы он перед этим толкнулся в нее, ну и- — Могу я? — она задыхается. Ее ладонь оказывается на его бедре, маленькая и мягкая — и ему так легко, блин, представить, как она обхватывает его член, как она… Но это еще одно прискорбное «нет». — Нет, Милли. Мы почти приехали. — Скоро ты мне позволишь, — как факт. Мэтту кажется, что у него начинается неизлечимая лихорадка. 2. В их номере темно и уютно. Милли замирает возле большого зеркала. — Можно подстричь тебе волосы? — спрашивает она. Мэтт без лишних слов стягивает рубашку через горло.