pub two-sick-lovers

Он смотрит на нее. Долго, цепко — глаза в глаза. Такое уже не подделаешь, понимаете? Такое даже не сымитируешь. Не выведешь никак. Ничем. Вообще. Милли мгновенно вся замирает, как самая настоящая маленькая дурочка. Вся ее напускная уверенность испаряется, тут же уходит, улетает из нее самой, из этой комнаты всецело, из целой планеты, кажется. Хочется вернуться обратно в ванную. Красные щеки у нее, дрожащие губы. Это самое настоящее смущение: красивое, живое. Пальцы заламывает себе, нервничает, — смотри, Мэтти, это же твоя маленькая женщина. С ней что-то происходит. Будто вдруг появляется яркое понимание — она непременно сама разобьется на тысячу хрупких кусочков, если почувствует тебя в себе. Драматично вроде-как, но так оно все и происходит, понимаешь? Это же все прямые последствия ваших действий, поступков, слов и пониманий. Дьявол в ахуе. Как и ты. Как и мы. Ха-ха, вот именно. Мэтт напрягается. Его тело каменеет, взгляд темный, полу-серьезный. И нужно ведь вот подойти и спросить его, типа «а как дальше-то?», а «что дальше, мг-м?». Мы с тобой… ну, после этого останемся вместе? Или же этот полу-пьяный Париж (дурацкий) заберет все воспоминания в себя, сделает их каким-то таким негласным (смущенным) секретом? Милли глупо молчит. Кровь кипит в венах, пузырится. Сбитое дыхание, вдох-выдох, ну и: — Ты… Ч-черт. Да что ж такое… Ты подойдешь ко мне? Пожалуйста. Или я должна сама сделать шаг к тебе навстречу? Я итак, бля, столько шагов к тебе наделала за все это время, что у меня уже просто голова кругом, честное слово. Плавлюсь вся вот тут, замыкаюсь током ярким перед тобой, Боже ж мой. Ты, наверное, еще никогда не видел такую нелепую, такую жалкую картинку. Все те женщины же сразу перед тобой на колени опускались, руки их опытные тебя всего обхватывали, рты их мокрые тебя на какое-то мгновение омертвляли, а ты все двигался, ну и двигался вперед, в них самих, ну и- — Иди сюда, Милли, — говорит Мэтт низко, хрипло; голос его как гравий, руки в стороны к тебе сам открывает, это ведь приглашение, это именно оно. — Просто подойди ко мне, ладно? Ого. Ну ладно. А на деле — почти прямая остановка сердца. Она нервно отводит взгляд. Она идет. К нему. Конечно же. Это ведь капитуляция. Это ведь — судьба. Наверное. Ведь так? Тело его близко теперь, крепкое тело его, ее маленький нос на уровне его подбородка. Он к ней вообще не касается. Вообще. Сперва. Только смотрит — сверху вниз на то, какая она вся из себя невозможная, просто-таки его огненная мечта. Милли глотает свое волнение на раз-два, сердце в горле клубком, оно на сто процентов чувствуется, как рыбный крючок. Потяни же, давай, ты же умеешь. Стану навсегда привязанной к тебе. Ты этого хочешь? Мужчина ловко обхватывает ее за талию через мгновение, в себя ее тупо вжимает. Голова кругом — ну-ну. Кухня отеля пахнет кофе. Его руки теплые и большие, а она прячет свое лицо в изгиб его шеи моментально, молниеносно. Вот как. — Так хорошо тебе? Жесть. Он знает. Так тепло мне. Жарко. Просто, бля, прекрасно. Так я чувствуя себя твоей. Живой. Наконец-то. Не куклой какой-то, а женщиной. Она кивает ему, с ее рта срывается тоненькое хныканье. Господи, как же… Мэтт только крепче ее к себе прижимает, как самое ценное, что у него вообще за всю его дурную жизнь было; в самом-то деле. Он идет сам слепо назад, громко падает на кухонный стул, ну и Милли (просто-таки) оказывается у него на коленках сразу же — такая сказка; руки ее сворачиваются у него на шее, а сама она клубком сворачивается буквально на нем. Это любовь. Это доброта. Доброта, понимаешь? Она не понимает. Не знает. Слезы ручьем по щекам: горячо, больно, — если что, думает она, это просто море во мне, это все те волны, которые норовят выплескаться из меня наружу, ибо ты меня, блин, волнуешь. Я так тебя хочу. Вот так. Близко. Пожалуйста. Навечно. Сможешь? Наверное — нет. Мэтт молча вытирает ее слезы пальцами. Он убирает прилипшую прядку ее волос со лба. Его большие рука обхватывает ее подбородок немного властно (но не жестко, не жестко-), он заставляет ее посмотреть на него. — Как? М-м? Как тебе хочется? Как я могу к тебе прикоснуться? Как я могу сделать тебя своей? Все эти молчаливые вопросы, мать твою. Он же не видит — она уже твоя, ага. Милли тупо ерзает у него на коленках, давит всем своим весом на его явную эрекцию, под ее этими веками такие разноцветные звездочки. Она чувствует, как он хочет. Она мгновенно жмурится. Желание завладевает каждой клеточкой ее разума. — Как только ты сам пожелаешь, — ее шепот, как волнующий секрет, как обещание; Смит вздрагивает, его хватка на ее теле теперь как сталь, как напоминание. Ты моя, моя, моя. Милли дышит горячо ему в шею, чуть ниже линии его подбородка. Почти губами касается. Кожа там у него теплая, нежная. — Мокро, наверное, жарко. Или же быстро, грубо. Мне… все равно. Врет. Маленькая ведьма. Прекрасная мечта. Он хрипло хохочет, влажное дыхание обдает ее щеки. Она вопросительно смотрит на него — там непонимание, непонимание. Чуточку интереса. — Еще чего, — он посмеивается, его большой палец надавливает на ее скулу, оставляет красный призрачный след. Брови хмурит. — Медленно, разве что. Как я и обещал. Ведь так? Наверное, что так. Скорее всего. Если не сгорим в процессе. Она прижимается горячими губами к его подбородку. Это маленький поцелуй, это ее «да». — А сможешь ли ты? Он вообще не отвечает. Попросту не может. Он вообще не знает — а хватит ли у него самоконтроля, а? В голове непроглядный туман, такой туман, что глаза его почти черные. Милли ерзает, бедра в него вжимает. Давай, ну давай уже. С его рта срывается тихий желанный стон. Дальше глаза в глаза, ну и какая-то до жути странная песня с радио. Клише? Похуй. Пальцы у нее на подбородке, фиксируют ее голову властно, но не причиняют боли. Секунда, а он уже въедается в ее рот, лижет ее губы, втягивает ее в мокрый прекрасный жар. В тягучее безобразие. Такое блядство, ну вот честное слово. Милли медленно умирает. Она сама отвечает ему на поцелуй, язык к языку, яркое подтверждение любви. Мэтт пропускает очередной стон, его самоконтроль буквально рушится на глазах. Они сидят в таком положении еще несколько минут, просто целуясь, руками дотрагиваясь бережно к телам друг друга. Потом наступает полнейшее крушение — Смит чуть подталкивает Милли, она поднимается на ноги, ну и они, такие горячие сейчас, молча направляются к большой кровати. Это логично. Это — все то, чего Милли никогда не знала раньше. А пора. 1. Это какой-то сон. Честное, блин, слово. Милли снимает свое мокрое белье — сразу же бросает на пол. Пока-пока. Мэтт обвивает ее руками за талию и тянет ее дальше на кровать. Он прикасается к ее животу под рубашкой, прижимает горячую ладонь к ее коже. Чуть надавливает, почти что обхватывает ее тоненькую талию. — Снимай. Милли и раньше слышала его этот вот низкий, жутко-хриплый голос, видела его этот вот властный рот, который издает слова — но не тогда, когда он стоит сейчас на коленях на этой самой кровати, когда член в его джинсах буквально находится прямо на уровне ее глаз; когда она приподнимается на локтях, чтобы повиноваться ему. — Я сказал — снимай, дорогая. Бля. Окей. Милли стягивает через голову последнюю ткань, остро осознавая, что теперь она полностью обнажена перед ним, в то время как он полностью одет; вот вам такие вот грани, — хотя нет, ее носки все еще на ней — Это прям как песня Арктических Мартышек. «Прикоснуться бы к твоему самому уязвимому месту». Holding on your sweet spot. Мэтт тут же хватается ее за левую лодыжку, притягивает ее к себе так, что ее бедра оказываются раздвинуты по обе стороны от него. Милли смотрит на него во все глаза. Ее щеки горят самым настоящим огнем, она видит голод в его взгляде — немыслимо. Крепкая рука вдоль ее живота (бережно), затем Мэтт сжимает ее грудь, поглаживает розовый сосок между пальцами, зажимает его, а потом скользит пальцами обратно по ее боку, бедру, к ее заднице. — Идеально, — бормочет он. Как факт. Как чистая констатация сути. Еще одно движение — ну и она шире разводит коленки, давая ему полный доступ к тому месту, на которое он, буквально, молится. Понятное дело. Она вся мокрая — для него. И почти умереть от того, как его большой палец тут же жадно прикасается к ее клитору — запросто. Стон на всю комнату. Не молчи, не молчи. — Ты чертовски прекрасная девочка. Моя хорошая девочка, не так ли? Все так. Именно. — Мэтти, — Милли не сдерживает свой громкий всхлип. Она неуклюже обвивает пальцами его запястье и тянет его на себя. Будь ближе, будь моим. Пожалуйста. Я хочу чувствовать твое тело рядом со своим, думается ей совершенно обыкновенно. Она приподнимает свои бедра вверх. Инстинктивно. — Толкнись в меня сейчас же, — хнычет она. Мольба такая искренняя, она сносит башку начисто. — Я хочу тебя внутри. Понимаешь? Я- Не так быстро. Мэтт ласково улыбается ей. Его большая ладонь ложится поверх нее, прямиком между ее ног. Он делает несколько движений, прикасается к ней осторожно, но слишком нетерпеливо. Глаза его неотрывно наблюдают за тем, как Милли подается навстречу его пальцам. Она смущенно отводит взгляд. — Все хорошо? Милли, ты- Ты можешь сказать мне «нет». Но она кивает головой. — Все хорошо. Можешь… внутрь? Можешь? Конечно. С его рта срывается полу-стон. Он как-то одержимо зацикливается на ее сбитом дыхании, длинные пальцы сразу же проникают в нее. Горячо и тесно, она все еще зажатая и такая смущенная, что становится почти невыносимо. Мэтт задает свой ритм. Движения его такие плавные, хорошие — Милли почти расклеивается. Она чувствует, как что-то зарождается в ее венах, как смыкается электричеством между ее костями. Он сам сгибает указательный палец и всего становится почти что «слишком». Ебануться. — Вот так, малявка. Прекрасно. Подайся ко мне навстречу. Как и раньше. Как в машине. Как у нас в маленьком лондонском домике. Она подается, так и делает. Ее губы открываются в мольбе, глаза закатываются. Глубоко, это все остро и глубоко. Мэтт склоняется над ней, его горячее дыхание обдает ее всецело. Хочет попробовать ее на вкус. Сейчас же. Либо сдохнет. Такая простая математика. Его язык тут же оказывается на ней, а горячие губы сразу же втягивают в себя, всасывают ее желание. Магия, ага; ее стоны на всю комнату, мокрые звуки. Пальцы в ней — а ее душа нараспашку перед ним. Как и ее молодое тело. Пару мгновений, ну и Смит заменяет свою руку только своим ртом. Язык пробирается в нее саму подальше — он трахает ее таким способом, показывая самую настоящую любовь. Любовь. Это ведь любовь? Милли хватается за его волосы крепко. Вот как это должно быть — ты моя, я твой. Без смущения, только одно удовольствие. Давай же, кончи для меня. Будь моей прекрасной девочкой. Хорошо? Милли такая. Она сдвигает ноги уверенно, ее коленки удерживают его голову властно, а он не прекращает прикасаться к ней, вытягивать с нее оргазм вместе с ее смазкой и своей слюной. Жесть. — Боже мой… Мэтт издает негромкий и мягкий звук, пока язык его очерчивает круги вокруг ее клитора. Давай, еще немного. Никто никогда не видел тебя такой, никто никогда не был в тебе до меня. Поэтому пара секунд, поистине — ну и девушка запросто разлетается на кусочки, а под веками взрываются разноцветные звездочки. Пиздец, получается. Самый настоящий. Она вся сжимается, тело выворачивается, пальцы на ногах подгибаются. Мэтт улыбается. Смит отстраняется от нее, облизывается, а потом его губы находят ее рот. Поцелуй этот липкий, влажный, она чувствует свой вкус. Руками его обнимает — будь ближе, ближе. Это же мы. — Теперь ты можешь толкнуться в меня? — Шепот куда-то в район его подбородка. Так нетерпеливо, так проникновенно. Мэтт не знает. — Я не знаю, — Он тут же делится с ней своими мыслями, пока горячие ладони сжимают слегка ее грудь, пока ее соски не упирается ему куда-то между большим и указательным пальцами. — Ты все еще такая- — Какая? Она знает. — В тебе все еще очень тесно. Ты крошечная. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Милли вдруг вздрагивает. — Мэтти, пожалуйста. Ему не хватает силы воли, чтобы сказать ей сейчас нет. Потому он просто говорит «мы можем попытаться, но всему свое время». А Алкок хочет сказать — «ну да, только какие гарантии, что мы с тобой без драмы будем опять такое вытворять?». Гарантий никаких. Ее ручки тянут его фирменные брюки вниз вместе с белыми Кельвинами-боксерами. Она запросто утыкается взглядом в его большой член, а по щекам ползет яркое смущение. Господи. Он такой… Как он в ней, блин, поместится? Мэтт инстинктивно ухватывается за член рукой, делая пару незамысловатых движений, размазывая смазку по головке. А она опять наблюдает, не может совершенно оторваться. Все ее бедра липкие, она вроде как — ну, готова? Смит нависает на ней, направляя себя к ней ближе. Он утыкается в нее, ловит ее вздохи. — Не двигайся сейчас… — Он закрывает свои глаза, ибо думать становится просто, блин, невозможно. Мысли путаются, разбегаются. Он чувствует влагу и жар. Милли прикусывает губы в кровь. Как вишня, думается ей. А сейчас я буду цельной — наконец-то. Мэтт подается вперед, надавливает всего на чуть, входит в нее только одной головкой. Она ужасно тесная вся, она держит его в себе так отчаянно, что сердце сейчас возьмет и остановится. Алкок подается вперед к нему. — Я же сказал тебе, не двигайся. — Руки его фиксируют положение ее тела, пока эта нескончаемая пытка продолжается. Милли громко хнычет, она откидывается на подушки. — Малявка, просто… расслабься. Хорошо? Она не может. Она хочет либо его всего сейчас же, одним блядским движением вперед, либо чтобы он отстранился от нее — она чувствует боль. Грудь вздымается, она пальцами сжимает одеяло в кулаки. — Сделай меня своей, Мэтти, — Слова ее такие правильные, но он колеблется. Немного подается вперед, на пару миллиметров и опять останавливается. Она втягивает его в себя, уничтожает по-секундно. Господи. — Больше всего я хочу этого, но- Тебе будет больно. Ты еще, блин, не готова. Смит сцеловывает ее отчаянный стон, ее возбуждение, его член движется вперед еще немного. Самоконтроль рушится просто на глазах. И через мгновение он выскальзывает из нее, отчетливо слыша ее протестующий голос. — Не сегодня, — Рука его бережно прикасается к ее щеке, глаза в глаза. Сумасшедшая нежность, ведь похоть растворяется. Милли закрывает глаза, хмурясь. Но она все равно ищет с ним контакта, она подается к нему вперед. Тело к телу, его член тесно прижатый к ней. — Я хочу тебя внутри. — Черт, Милли, черт, черт, — он ругается вголос, неосознанно трется, размазывает ее смазку, попадает головкой по ее клитору. — Тогда я смогу полностью ощутить тебя, Мэтти, — мгновенно отвечает Алкок. Сейчас она настолько мокрая и взволнованная, что, вероятно, она действительно смогла бы вместить его в себе. — Наполни меня. — Я знаю, что ты можешь это сделать, дорогая. Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты просто кончила. Я… я- Его бедра снова подаются вперед к ее, его член входит в нее чуть глубже, ну и это уже чувствуется ей полнее, намного лучше, чем когда-либо его пальцы заставляли ее ощутить. — Ты уже моя. Ее тело вдруг яростно дергается, как будто ее душа взлетает вверх. Она сама мгновенно кончает, оргазм разливается венами, как мед. Мэтт находится в ней еще ровно секунду, а потом подается назад и его оргазм такой же яркий, он изливается ей на живот; Тяжелое дыхание, их сердца бьются в такт, кажется. — Это меня пугает, — снова говорит он, неожиданно. — Что именно? Милли приглаживает его волосы руками. Любит. — Как сильно я хочу тебя. — Я знаю, — успокаивает она его, касаясь теперь его скул и чувствуя боль в груди при виде выражения его лица. Он такой открытый и доверчивый. Как и она, такая же. — Меня это тоже пугает, но… Я хочу всего с тобой. Я хочу… Я просто хочу тебя, Мэтти. Во всех планах. Можно ведь? Он оставляет маленький поцелуй у нее на животе. — Скоро, значит. Я позабочусь о тебе. Она ему верит. Хорошо это или плохо — только время покажет.