Мелодия живой души

Это случилось то ли в конце весны, то ли осени — как оказалось после, эти времена года были неразрывно с ними связаны, — и случилось так давно, что точно не вспомнить, в какой день или месяц. Просто однажды Дилюку не повезло: пришлось работать до позднего вечера, сломалась машина, телефон разрядился еще утром. Просто однажды до дома Дилюк решил идти пешком. Погода вечером приятная. Прохладный ветер дует в лицо, стоит парню выползти из стеклянных круглых дверей бизнес-центра, но тепло почти как днем, разве что под ногами вдруг оказывается лужа. Утром ее точно не было. Хотя Дилюк мог просто не заметить. Он осторожно перешагивает непонятной глубины дыру в асфальте, предпочитая не думать, откуда она здесь взялась, и щурится от многочисленных огней машин и фонарей вокруг. После десяти часов непрерывной работы за компьютером каждая деталь окружающего мира кажется настолько сложной, что в принципе невозможным для анализа оказывается даже мигающий светофор. Дилюк смотрит на него, хмурится задумчиво, но не может никак понять, почему он без конца мигает. Это значит, идти можно? Или уже нельзя? В конце концов, его кто-то толкает в спину, пытаясь протиснуться сквозь людей. Толпа за его спиной, собравшаяся за компанию, потихоньку начинает двигаться через дорогу, пока Дилюк считает белые полоски на переходе. Их раз в пятнадцать больше, чем у него в жизни. Как минимум. Монотонность вечера сопровождается каким-то тянущим чувством тоски в груди — все люди вокруг, держа зонтики поближе к сердцу, бегут мимо, пытаясь успеть до дождя домой. А у Дилюка зонтика нет. Дом есть — просторная квартира в элитном жилом комплексе с балконом, новым ремонтом и кружкой с котами. В принципе, ничего лишнего. Особенно коты на кружке. Они стоили для него достаточно много, чтобы спешить к ним после работы. До метро он идет с неохотой — пользоваться общественным транспортом Дилюк не любил совершенно. В какой-то мере он надеялся, что уже вырос из того времени, когда приходилось добираться на метро до университета, а потом трястись еще и на электричке до дома. Но, кажется, жизнь не оценила такой хорошей шутки. Аккумулятор за ночь почему-то разрядился, машина заглохла еще на парковке, а Дилюку пришлось дожидаться аварийной службы и обзванивать все автомастерские поблизости, надеясь забрать машину хотя бы через неделю. Он уже давно заметил какое-то потрескивание из-под капота. Но был слишком уставшим, чтобы обращать на него стоящее внимание. В любом случае в замене не было ничего сложного. Ну, в теории. Неподалеку слишком громко играет музыка из какой-то кофейни, но скрипка приятная, легкая. Звук доносится откуда-то спереди, рассмотреть вывеску за толпой не получается, и Дилюк со вздохом опускает глаза обратно на свои начищенные туфли. Наверное, хорошо, что он лужу эту перешагнул? Так они хотя бы чистыми остались. А вот в детстве Дилюк ни одну лужу не оставлял в покое — в каждую то топал, то прыгал, то нырял. Все зависело от того, какие резиновые сапоги на нем были. Любимыми были длинные, почти до колен. Чтобы в лужи по-настоящему плавать. Дилюк улыбается мыслям, пытаясь вспомнить лицо отца, когда он приходил к нему весь мокрый и измазанный в грязи, но счастливый до безобразия. Детские воспоминания были и есть самым счастливым в жизни — иногда он думал об этом перед сном. Он вообще, кажется, слишком много думает. Но все мысли вдруг вылетают из головы, когда звук скрипки становится громче с каждым шагом. Дилюк оборачивается, выныривая из толпы людей, пытающихся влиться огромным потоком в двери метро, и оглядывается. Действительно, никакая это не музыка из кафе — а самые настоящий и живой музыкант. Губы дергаются в легкой улыбке — он давно такого не видел. С покупки машины, наверное? Никогда не останавливался, не слушал, не обращал внимания на эти внезапные маленькие точки с микрофоном и системой у дороги. У кого-то с собой даже были динамики, чтобы было лучше слышно. Но у парня у метро была только скрипка. И безграничный талант. Дилюк подходит ближе, чтобы четче слышать мелодию — музыканта уже обступили поклонники, обходя многочисленные лужи и собираясь в кружок, чтобы их не задевали спешащие с работы офисные клерки, которых в этом бизнес-районе, как муравьев в поле муравейников. Смуглые пальцы скользят по струнами едва заметно — плавно, мягко. Так же движется и другая рука — проводит смычком осторожно, тут же экспрессивно отрывая его от струн и вновь прижимая в каком-то резком, но безумно правильном звуке. Парнишка играет невероятно чувственно обычную композицию — такие вставляют в рекламы, такими разбавляют соло известных певцов, такие учат в музыкальной школе в первых классах. Пальцы дергают струны, пока глаза даже не открываются — он словно чувствует каждую, ощущает каждую ноту и знает наизусть каждое свое следующее движение. Поэтому отдается мелодии так, словно и нет ничего в этом мире больше, словно ничего и не нужно — скрипка, смычок, да небо над головой. А Дилюк смотрит на него, такого свободного в своих чувствах, уставшего — видно же — но с такой теплой улыбкой на губах, что мурашки бегут по шее. Парень стоит совсем рядом к дороге, поэтому от него слепит — мокрый асфальт отражает каждый огонек, каждый фонарик и вывеску. Только свет, безграничный свет, который нисколько не мешает — наоборот. Дилюк находит в себе силы оторваться и повернуть голову — кто-то снимает музыканта, кто-то уже достает бумажник, вытаскивая пару мелких купюр, чтобы бросить в футляр, кто-то лишь безмолвно слушает. Мелодия поглощает — растворяется где-то на кончике языка, окутывает собой — Дилюк на мгновение забывается, не сразу напоминая себе про то, что ему еще нужно втиснуться в метро и доехать до дома. Наверное, не так уж ему и нужен этот дом. Верно же? Дилюк вздыхает — мелодия постепенно затихает, начинается новая. Он растерянно хлопает себя по карманам пальто, пытаясь найти хоть какой-то признак завалявшейся заначки, отставленной до нужного времени, но находится только одна простая монетка. Дайм не греет ладонь — десять центов вряд ли сделают этому парню день, но реквизитов для перевода Дилюк не видит — только осторожно раскрытый чехол скрипки, уже прилично наполненный мелочью. Однако не оставить ничего тоже было бы… неправильно. Он осторожно огибает лужу, поправляя пальто и даже как-то неловко бросая монетку — взгляд музыканта тут же обращается к нему. И Дилюк готов поклясться — его благодарная улыбка это самое лучшее, что он видел за последнюю неделю. Внутри все разом теплом согревается, жжется сладко. Дилюк будто помог приюту с котятами — настолько же это приятно. Улыбка не сходит с лица до самого утра. Но потом Дилюк просыпается — будильник визжит до противного громко, омлет подгорает, кофе выкипает, а таксист опаздывает на пятнадцать минут. День снова проходит однообразно: работа, обед, работа, работа, работа… Когда он выходит из дверей, то лужи уже нет — высохла за день, наверное. Но люди все так же спешат — очередной вечер, очередной рабочий день. На проспекте внезапно собирается огромная пробка, машины гудят и недовольно мигают фарами. Впрочем, такое часто бывает. Дилюка утомляет до безумия этот сценарий с одной и той же сценой до бесконечности. Но он все равно вклинивается в толпу, осторожно протискиваясь и радуется как ребенок, слыша отдаленно знакомую скрипку. Словно такого звука, как у того музыканта у метро, ни у кого никогда еще не было. Это действительно оказывается он — снова без реквизитов, без номера или имени, вновь поглощенный игрой. В этот раз это какой-то кавер на популярную сейчас песню — Дилюк за день слышал ее уже трижды минимум, но все равно останавливается послушать. Сегодня он специально берег заряд на телефоне, чтобы перевести музыканту немного денег, но отчего то подходить ближе и спрашивать совсем не хочется. Наверное, немного страшно? Дилюк чувствует, что ступи он ближе — нарушит магию, что-то сломает в этом отлаженном механизме, где темноволосый музыкант играет что-то из сердца, словно из самого дальнего уголка души, где только чувства, чувства, чувства. Музыка оказывается немного медленнее оригинала, который Дилюк помнит — звучит нежнее, мягче. Совсем не похоже на попсу из радио. Похоже на колыбельную — сегодня без чрезмерной выразительности, ярких движений или неожиданно высоких нот. Мелодия выходит тихой, спокойной — подходит теплому чуть душному вечеру. Солнце прощается парой закатных лучей на чужом лице, когда Дилюк продолжает разглядывать музыканта — выглядит младше, живее и счастливее. В этот момент все почему-то ощущается немного лучше, чем кажется на первый взгляд — и закат краснеющий где-то слева от скрипача становится так идеально подходящим ему. Дилюк, не думая, снова тянется к карманам — кажется, вчера он нашел какую-то купюру в старом пальто, пытаясь обыскать всю одежду в поисках налички. Она находится во внутреннем кармашке, надежно свернутая несколько раз — пятьдесят долларов это, конечно, не куш, но побольше десяти центов. Наверное, теперь он будет выглядеть приличнее? Дилюк чуть улыбается, пытаясь не думать, как мог выглядеть в глазах музыканта — богато одетый, обеспеченный мужчина, который с жадности бросает талантливому виртуозу ничего не стоящую монетку. Он вздыхает, дожидаясь, пока парень отвлечется на что-то, только закончив композицию и осторожно подбрасывает сверток в чехол и спешит убежать к метро. Вторую такую яркую улыбку сердце Дилюка могло и не выдержать. На третий день Дилюк не выдерживает сам — во время обеденного перерыва, прижавшись поближе к стулу подруги, сокрушенно вздыхает в свой стаканчик кофе: — Я не смог найти его в социальных сетях. Я не представляю, как его там искать, понимаешь? — «Симпатичный, прекрасный, очень красивый голубоглазый брюнет с окрашенными в синий волосами»… Вдруг Гугл-поиск отзовется на твои желания? — смеется Джинн, цитируя несколько фраз Дилюка о внешности уличного музыканта. И Дилюк совсем не краснеет. Совсем. — Я не говорил так! — Только так и говоришь. Подойди к нему. Ну, правда, Люк. Спроси имя, скажи, что хочешь перевести деньги за игру, выпроси его номер, очаруй, предложи встречаться, а потом… — Джинн! — сопит Дилюк, беспокойно оглядываясь — в их офисном кафетерии всегда довольно много народу, а что-то настолько личное он предпочитал обсуждать как-нибудь… Более приватно. Только вот с подругой они виделись только на работе — этим можно было описать всю их жизнь в лице отчаянных трудоголиков. Но у Джинн хотя бы была девушка. А Дилюк едва ли не пищал при мыслях о красивом парне, который играет на скрипке у метро. — Но я ведь права. Ты не экстрасенс, чтобы узнать его имя, просто глазея на него третий день подряд, — ворчит Джинн, помешивая свой молочный коктейль. — Лиза плохо на тебя влияет, ты знаешь? — О, поверь мне, — улыбается девушка, — очень здорово, когда есть кто-то, кто может научить тебя плохому. Может, твой скрипач тоже… — Ради всего святого, — молит Дилюк, — просто пей свой милкшейк. Больше к теме безымянного красавца у метро они не возвращаются. На самом деле, Дилюк думает об этом с первого дня — то есть уже целых две ночи. Подойти и спросить — это ведь просто, да? Дилюк боится разве что начать заикаться от неловкого стыда, но он ведь взрослый и самодостаточный мужчина. Он определенно умеет решать рабочие вопросы, у него есть подчиненные в отделе, которых порой нужно отчитывать, но вот так взять и подойти к красивому парню на улице… Сумасшествие. А Дилюк вполне вменяем — даже справка есть. Для работы, естественно. Остаток дня проходит как на иголках — Дилюк до дрожи боится того, что задумал. Он морально готовит себя к тому, что действительно придется сделать это, но какой-то частью уже понимает, чем его попытка закончится. Наверное, это дело не третьего дня. Времени еще много. Утешая себя этим, вечером Дилюк беспокойно смотрит на цифры этажей в лифте — чем ближе первый, тем тревожнее все внутри сжимается — и пытается повторить в голове все нужные реплики и заранее подготовленные ответы. Он даже придумал себе путь отступления — Джинн наскребла ему около тридцати долларов наличкой, которые он благополучно отправил ей на онлайн счет. Но это на крайний случай. Самый самый крайний. Дырку в асфальте у дверей так и не залатали — но дождя сегодня, кажется, не было. Дилюк не особенно следил за погодой, пока был занят то планом по выстраиванию взаимоотношений, то работой, то десятиминутной тирадой о том, что его почему-то зовут на свадьбу, не предупредив даже о предложении. Почему он так много пропускает в жизни своих друзей? Разве это правильно? Джинн, впрочем, ответила, что изначально свадьба задумывалась совсем приватной — роспись, дом, отсутствие гостей… Но все-таки нашлись товарищи, с которыми захотелось отпраздновать. Ну или Лиза просто захотела огромный свадебный торт — тут уж как посмотреть. Торжество было запланировано на следующий месяц, поэтому времени подумать над подарком было предостаточно… А еще над тем, что Джинн хитро улыбалась и советовала подкатить к музыканту у метро с фразы: «Слушай, мне нужен партнер на свадьбу», — и это не было чем-то нормальным. Определенно. Лиза делает из его лучшей подруги дьяволицу — хотя бы потому, что идея Дилюку правда понравилась. Сегодня парень вновь играет что-то быстрое. Отрывистое, резкое, громкое — Дилюк пару раз вздрагивает и неловко прячется в пальто, вжав голову в плечи. Похоже на вальс, будто бы какой-то венский — яркий, но не менее нежный от этого. Дилюк снова бесстыдно заслушивается, заняв привычное место где-то в углу, чтобы взгляд музыканта не дотянулся до него. Боже, эти пальцы… Ладно, на самом деле Дилюк засматривается — ловит каждое движение с необычайной для себя жадностью, вдыхает прогретый вечерний воздух и не может насытиться этой картиной. Словно с открытки, которые коллекционировал отец — на них были изображены всегда самые известные и талантливые музыканты, танцоры, писатели. Если бы была такая открытка с этим парнем, который до безумия нежно улыбается своей игре и отдается ей так страстно, что краснеют щеки — Дилюк бы купил все. Все открытки. Каждую. Он мнется немного, когда музыкант завершает композицию под аплодисменты уже сформировавшейся фанбазы — Дилюк замечает знакомые лица — и осторожно шагает вперед, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха и начать диалог, а потом… Он не решается. Кидает всю мелочь из кармана, которую любезно отдала ему Джинн, бросает последний взгляд на чудесного музыканта и спешит раствориться в толпе, вбегая в метро с испуганно стучащим в ушах сердцем. Наверное, пора прекратить сбегать после пары композиций? Но тогда Дилюку захочется остаться у этого входа в метро навсегда — до дома он никогда не доедет. Но он уже думал об этом. С такими перспективами… Дом был интересен в пятнадцать раз меньше. В конце концов, Дилюк ужинает горячим кофе из кружки с котятами, смотрит сериал по какому-то богом и продюсерами забытым каналу и думает только о том, что завтра он обязательно попробует. Утро четверга выходит каким-то смазанным — Дилюк не помнит и половины событий, из-за которых он оказался там, где ему следовало быть по каким-то независящим от него причинам. Он приходит в себя в банке, когда снимает несколько крупных купюр в банкомате со своей карты. И сам собой возникает вопрос… А что он, собственно, делает? Нет, это ведь нормально. Дилюк в своей жизни, вопреки версиям некоторых из его отдела, действительно влюблялся. Ухаживал за девушками, парнями, пытался произвести впечатление и даже преуспевал в этом: был настоящим джентльменом, умел остроумно шутить и делать уместные подарки. Но Дилюк никогда не выбирал тактику заваливания своего предмета воздыхания кучей денег. Ну, раз он боится спросить номер, то хотя бы так попробует музыканту запомниться? Звучало вполне логично — Дилюк хотел дать себе шанс, и не было столь важно, каким именно методом. Главное, чтобы работал. А деньги, как правило… Работали с людьми всегда. Но правильно ли он поступает? В самом деле, сомнения не отпускают его до конца рабочего дня. Четверг выходит пасмурным — Дилюк целый день задумчиво смотрит в окно и понимает, что опаздывает с отправкой ненаписанного отчета, только когда первые люди начинают проходить мимо открытого кабинета к лифту, чтобы отправиться домой. Такое поведение ему вообще совершенно не свойственно — сначала работа, а потом личное, — но сегодня почему-то получается иначе. Может быть, дело в погоде. Дилюк заканчивает примерно спустя полчаса после конца рабочего дня, когда на этаже остаются буквально единицы: либо хронические трудоголики, либо те, кому до премии не хватает пары рабочих часов. У стеклянных дверей бизнес-центра снова оказывается огромная лужа, которую Дилюк обходит в четыре шага. Может быть, написать в какую-нибудь службу и попросить уже заделать эту дырку? Знать бы только, куда писать… Дождь моросит неприятными крошечными каплями, которые попадают на лицо и в какой-то момент стекают одной большой каплей. Прохладно и неуютно. Дилюк морщится, сильнее натягивая воротник пальто на шею и задумчиво хмурится, когда не слышит привычной игры издалека. Наверное, это логично? Дилюк бы тоже не стал играть в дождь — это было некомфортно и, может быть, в чем-то губительно для инструмента. Но привкус разочарования остается. Не самый хороший день, не самый удачный вечер — будто без этой скрипки, без этого красивого музыканта и этой крохотной площади у метро все становится снова серым и скучным. Тоскливым и неинтересным. Дилюк вздыхает, не желая мокнуть и заходит в метро, неуклюже толкая тяжелые двери. Все равно пытается придержать их для какой-то девушки, даже если сил на эти двери довольно мало — почему-то именно на этой станции они будто бы чугунные. Какой-то частью себя Дилюк надеется услышать скрипку в метро. Может быть, где-то по пути к поездам, может быть дальше, но музыканта не видно, скрипки не слышно, и унылая, почти обреченная надежда неприятно ломается где-то в груди. Ну, тут было довольно опасно играть — сотрудники метро могли вызвать полицейских для устранения нарушителя порядка. А музыкант ведь не был глупым, да? Наверняка. Может быть, в следующий раз. Может быть, больше они и не встретятся. И тогда все, чем Дилюк ему запомнится — это восемьдесят долларов и десять центов? Это было настолько ничтожно мало, чтобы оценить ту игру. Это было совсем незначительно. На самом деле, музыку Дилюк привык не оценивать — любое творчество было ценно само по себе. А высчитать в долларах то, как хорошо красивый музыкант развлекает песнями толпу унылых работников бизнес-центров? Трудно даже представить. В жизни Дилюка было много всего грустного, много скучного. Вся его жизнь была стабильной, словно статичные декорации на каком-то театральном представлении. Пока все остальные метаются по сцене, что-то играют, ищут лучшее положение для новой сцены, Дилюк замирал в первой попавшейся позе и продолжал делать что-то одно до тех пор, пока не начинало тошнить. На самом деле, ему было комфортно в офисе. Спокойно и без лишней суеты — все начинали двигаться разве что только во время сдачи отчетов за последний квартал. С детства Дилюк жил в условиях комфортно устроенных для человека камерного, спокойного, неприхотливого и совершенно незаинтересованного в чем-то большем, чем ему могут предложить. И это было нормально. Все было расписано, сверено и утверждено будто бы еще до его рождения. Все было предсказуемо. А машина взяла и сломалась. Честно говоря, он никогда не сталкивался с подобного рода форс-мажорами, но по собственной оценке справился куда лучше, чем мог бы. Это было силой самовнушения: «Я ведь взрослый, я смогу это решить». И он смог. В теории. Осталось надеяться на то, что автосервис скоро пришлет чек и оповещение о готовой к эксплуатации машине. Но между поломкой машины и чеком случилось намного большее, чем Дилюк мог предположить. Он начал смотреть на людей — в метро волей не волей за что-то постоянно цепляется взгляд. Тут уставшие женщины, счастливые невесть от чего дети, хмурые мужчины. Тут до Дилюка долетают обрывки чужих разговоров, скупые улыбки и возгласы подростков. Тут Дилюк видел поцелуев больше, чем за всю свою жизнь — всего за три рабочих дня. В метро все текло куда быстрее, немного суетливо. Дилюк никогда с такой спешкой не сталкивался. Всю жизнь у него был час на сборы, час на поездку до работы, все было выверено и в запасе оставалось, как минимум, двадцать минут. А тут люди влетали в двери, которые почти закрывались, тут люди бежали по эскалаторам. Спешили. А еще между поломкой машины и чеком случился музыкант на площади. Красивый, с длинными волосами, прядью стекающей по груди, с тонкими красивыми пальцами, правильно держащими длинный смычок. Дилюк боялся смотреть на него дольше положенного, но улыбка — та яркая и счастливая, полностью искренняя улыбка, когда парень прикрывал глаза и начинал играть — пленила его с первой секунды. Словно в замершем, статичном мире внутри что-то вдруг начало двигаться. Может быть, он впервые тогда услышал, как бьется собственное сердце — слышал его в ушах, в груди чувствовал, ощущал, что в этот момент он действительно живет. Мир не окрасился в яркие краски, не стал выглядеть по-новому потрясающе, но что-то в этой статичной серости Дилюку вдруг показалось хорошим. Чем-то настоящим — не очередной картонной коробкой из родительских мечт, какой был сам Дилюк. Музыкант казался далеким, свободным и почти что недосягаемым, как та самая первая мелодия. Простая по звуку, совсем не навязчивая, но ничего лучше в своей жизни Дилюк не слышал. Десятки консерваторий, концертных залов — все там было другим. Разве можно почувствовать музыку одного человека, его чувства и мысли, когда рядом играют еще тридцать? Но уличные музыканты были другими. Какими — Дилюк до этой недели не знал. В студенческие годы он редко обращал на таких внимание, принимая за правду слова отца о том, что музыка это лишь побег от реальности, в которой нужно трудиться для хорошего места в приличной компании. Поэтому Дилюк никогда не смотрел на фортепиано, хотя хотел. Поэтому Дилюк никогда не останавливался рядом с музыкантами в подземном переходе, хотя тянуло. Остановиться и, наконец, послушать. Расслабиться. Отдохнуть. Нерешительность всегда его губила. Даже сейчас. А что если он больше никогда не встретит того парня? Того, кто тремя мелодиями перевернул весь его мир? Дилюк думает об этом всю ночь. Он ворочается, взбивает подушку до болящих ладоней, скидывает с кровати одеяло, но так и не может найти достаточно удобного положения, чтобы нормально заснуть. Приходится встать на кухню, чтобы выпить успокоительных — хоть врач и прописал, Дилюк старался пореже обращаться к помощи препаратов, считая себя достаточно сильным для того, чтобы самостоятельно справиться с бессонницей и навязчивыми мыслями перед сном. Он лежит, смотря в белый потолок, едва подсвеченный прикроватной лампой, и думает о чем-то неважном: об отпуске, которого не было последние пять лет, о том, что надеть на свадьбу Лизы и Джинн, о том, что шторы стоит постирать. Потом думает о том, что отец, наверное, разочаровался бы в нем, увидев Дилюка сейчас. Думает о куче несуразных вещей. О многом. Он засыпает к утру. Словно моргает, а потом тут же звучит будильник, но время на часах говорит о трех часах сна. Наверное, этого оказывается слишком мало, чтобы Дилюк хотя бы ощутил что-то похожее на отдых. Собирается он из-за этого чрезмерно медленно, не особо пытаясь успевать за внутренним таймером — тревожное ощущение в животе не перестает твердить о том, что пора срываться на бег, чтобы успеть на работу без опозданий. Но Дилюк продолжает пить кофе — он слишком долго варил его, чтобы снова бросить грязную кружку и ураганом вылететь из дома. Сегодня он сделает все по-нормальному. Может быть, впервые в жизни опоздает, ничего страшного. В такой дождь на работу совсем не хочется — если он будет лить весь день, то музыкант, скорее всего, снова на площади не появится. Тогда зачем вообще выходить из дома? Дилюк хмыкает мыслям и уже запирает дверь — вопреки всем опасениям у него остается еще сорок минут на дорогу. Десять минут в запасе. На работу Дилюк успевает вовремя, не опаздывает даже на пять минут. Даже при всем желании и медленном шаге. Проливной дождь отлично подгонял его по пути от метро до офиса, а зонт чуть дважды не вывернулся в другую сторону от резких порывов ветра. Усталость накатывает на него только тогда, когда Дилюк падает в свое кресло — оно чуть скрипит, но в целом выдерживает. Наверное, даже хорошо, что на выходных уже нужно ехать забирать машину — чек прислали буквально пять минут назад. Сумма небольшая и некритичная, видимо, действительно нужно было заменить что-то вроде аккумулятора. Тем ведь лучше. Дилюк работает медленно, но все равно делает много — последняя строчка отчета вместе с печатью и подписью аккуратно ксерокопируется, а потом переносится в нужную папку. Он заканчивает как раз вовремя — стрелка часов на стене тикает почти до половины седьмого. Самое то, чтобы собраться и потихоньку идти домой. Но сначала все-таки до площади. Пару минут Дилюк тратит на то, чтобы задумчиво посмотреть в окно, пытаясь разглядеть хотя бы несколько капель, намекающих на дождь. Но ничего не капает, не льет и не остается разводами на окнах, в отличие от погоды утром. Это в какой-то степени радует — сердце сжимается в сладком предвкушении. Наверное, Дилюк даже соскучился. Не наверное — он очень хочет увидеть своего музыканта вновь. Он бежит до лифта, но не успевает на него — никто и не думает придержать ему дверь. Но Дилюк не расстраивается, только нервно сжимает пальцами рукава пальто, нетерпеливо кусая губы. Еще чуть-чуть, еще совсем немного, несколько сотен быстрых шагов. Лифт едет слишком медленно, стеклянные двери крутятся тоже не слишком быстро — у парня вдруг появляется невыносимое желание толкнуть стекло, чтобы быстрее выбежать из здания. Но не сработает. Он только застрянет. Толпа сегодня тоже кажется Дилюку не слишком уж суетливой и расторопной, скорее, раздражающей своим медленным темпом. Он будто впервые в жизни спешит — руки чешутся, покалывает кончики пальцев, хочется до ужаса что-то нестандартное вытворить. Прокричать на всю улицу о том, что правда живой. Это ощущается как окрыляющее счастье, как три банки энергетика после кружки кофе, как низкий старт на дистанции — нет сил оставаться на одном месте. Нет сил больше выжидать и стесняться. Дилюк почти бежит, перепрыгивая лужи, и весь дрожью заходится, когда слышит скрипку. Его скрипку. Так звучит только она — так играл только один человек на памяти Дилюка. В его жизни были десятки артистов, сотни людей, но только один ему правда запомнился — скрипач со страстью в сердце и легкой улыбкой на губах. Словно это все, что у него было. Словно он был счастлив и этому. Дилюк мечтал ощутить это — чтобы в сердце тянуло от счастья, от эйфории, от того, что он своими руками творит что-то запредельно совершенное. Менять мир своей музыкой, менять людей вокруг себя. Мог ли этот музыкант подумать, что одной мелодией влюбит в себя Дилюка до ощутимого треска под ребрами? Словно ледяная корка рушится, тает, сползает с сердца, наконец не мешая биться. И оно бьется. Дилюк прибавляет шаг, почти срываясь на бег, пока сердце бьется в груди, словно птица в клетке. Все пытается вырваться, разрывая внутри все цепи и прутья решетки. Звук становится громче, отчетливее — Дилюк никогда не слышал подобной мелодии. Дилюк еще никогда так не смотрел на другого человека. Жадно пытаясь уловить каждое движение, наслаждаясь каждым жестком и улыбаясь от каждой ноты. Его прекрасный музыкант стоит на площади, окруженный людьми и лужами после дневного дождя, в которых отражаются все огни этого города. В которых отражаются все огни чужих — и Дилюка — глаз. Восхищенных, очарованных, плененных. Дилюк — один из многих, кто влюбился в эту музыку, но парень был для него единственным. Одним таким, кто позволил почувствовать, кто позволил посмотреть на мир через набор нот, по сути ничего не стоящих. Ведь искусство нельзя оценить, верно? Искусство бесценно. Этот музыкант — бесценен. Потому что стоит всего мира. Потому что Дилюк преподнес ему бы все звезды на своих ладонях, если бы только мог. Но пока он только тянется руками в карманы, сжимая пальцами кошелек. Сегодня он подготовился. Сегодня он сделает все правильно. Но не может и сдвинуться, пока парень играет — скрипка в его руках поет, стонет от грустной мелодии, смеется на коротком вальсе-скерцо, сходит с ума от громких восклицаний. Дилюк слушает его, слушает до бесконечности — впервые не сбегает после первой же композиции, потому что не хочется. Потому что не страшно, что о нем могут подумать. Дилюк прикрывает глаза на секунду, слушая мир вокруг: мелодия, что льется нежно и ласково, шум дороги, цокот чьих-то каблуков, шум от говорящих по телефону людей, сквозняк из метро. Все собирается в одну картинку — пазл к пазлу — и Дилюк решается. Он вздыхает, набирая в грудь достаточно воздуха, осторожно огибает людей и всего секунду тратит на то, чтобы посмотреть на лужу перед ним. Плевать на начищенные туфли. Плевать на плохую погоду. Плевать на страхи. Дилюк наступает в небольшую ямку с едва слышным звуком, подходит ближе, пока музыкант продолжает играть и только сейчас в чехле от инструмента замечает бумажку с реквизитами и именем. «Кэйя Альберих». Кэйя. Кэй-я. Имя приятно оседает на языке и Дилюк улыбается, чувствуя себя куда счастливее уже от того, что узнал, как зовут его талантливую мечту — Кэйя, отдавшись мелодии, в это мгновение выглядит потрясающе. И Дилюк чувствует себя победителем, чувствует, что приз в его руках — на губах — сладким именем. Он за два движения щелкает кошельком — пара крупных купюр падает в чехол так, словно там им самое место. Дилюк в этом не сомневается. Он удерживает себя от того, чтобы опустошить весь кошелек — оставляет себе несколько долларов на оплату поездки в метро, и с чувством выполненного долга выдыхает. А потом замирает, когда понимает, что музыка вдруг прерывается. И с усилием поднимает глаза, пытаясь справиться с дрожью во всем теле. Кэйя смотрит прямо на него — так удивленно и восторженно, что в груди становится больно. Дилюк делает шаг назад, неловко улыбаясь. Бежать. Бежать поскорее, как можно дальше, пока Дилюк не совершил никаких ошибок, бежать… — Стойте-стойте, пожалуйста! — окликает его музыкант и, боже, Дилюк никогда не слышал голоса прекраснее. Может, он еще и поет? Он замирает скорее инстинктивно, чем осознанно — ноги все равно дрожат и не слушаются его. Зато, кажется, отлично слушаются Кэйю. Боже правый. — Я… даже не знаю, что сказать, хах, — начинает музыкант, зачесывая пальцами волосы и, кажется, тоже смущаясь, — то есть… Спасибо? С ума сойти, вы самый мой активный спонсор! Ха-ха, я имею в виду… — Все в порядке, — хрипло выдыхает Дилюк, с ужасом понимая, что от паники его перестал слушаться даже голос. Так он никого не успокоит. Даже себя. — А, да? Да, все… Стойте! Я имею ввиду, это очень много, сегодня… Я чувствую себя не заслуживающим такой оценки моей игры… Хотите я… что-нибудь сыграю для вас, да? Любую песню. Что угодно! — выдыхает парень нервно, беспокойно сжимая в руках смычок и надавливая пальцами на гриф скрипки. Дилюк внезапно понимает, что они оба чрезмерно волнуются для такого простого диалога — от затылка по позвоночнику бегут мурашки. От нетерпения, от страха, а в голове только это проклятое «что угодно». Оно эхом крутится в голове, давит на уши, заставляет руки дрожать все сильнее. И если это шанс, если это хотя бы намек на него, если Дилюк правильно понимает это взволнованное выражение лица перед собой, то он готов рискнуть. Броситься в омут, с радостью нырнуть в самую глубокую бездну, сделать что угодно, если это будет действительно правильным решением. Но ничего правильнее сейчас не может быть. Дилюк только краем глаза видит, как разбредается толпа, которая слушала Кэйю — всем нужно по домам, все куда-то спешат. А Дилюк больше не спешит. У Дилюка перед глазами самая яркая звезда этого небосвода — почти путеводная, самая прекрасная из всех. И страх ошибиться будто становится космической пылью по сравнению с тем, насколько сильно его захватывает это приятное волнения. Вечер пятницы — отличное время для того, чтобы изменить свою жизнь. Отличное время, чтобы набраться смелости. Чтобы стать немного счастливее. И Дилюк делает это: — Что угодно? Может, сходим в ресторан?