Актёрам положены цветы

      Арсений улыбается. Он сверкает своими невозможно голубыми глазами и кланяется в шестой раз, искренне радуясь огромному количеству оваций. Сегодня была премьера спектакля в Питерском театре, о которой он никому не говорил. Шторы всё же закрываются и парень, хлопавший актёрам до этого стоя, идёт к выходу. Рядом со зданием есть приличный цветочный, в котором юноша оставляет кругленькую сумму, а после бредёт к служебному входу Театра Эстрады имени Райкина. Хочется закурить, но это почему-то кажется безумно неприличным около стен такого великого архитектурного сооружения. Апрель погодой не радует совсем, в Питере снег мокрый, от которого чёрное пальто всё тяжелеет, а вьющиеся, светлые волосы намокают понемногу. Ветер прохладный, и пальцы подрагивают, а щёки румянятся от вечернего мороза. Он сегодня устал дико, но не приехать на чёртовом сапсане ради этого дня он просто не смог.       — Арсений, — зовёт он мужчину, который наконец выходит и уже стремительно убегает в сторону собственной машины.       — Антон? — Попов останавливается и удивлённо рассматривает стоящего перед ним паренька.       — Это тебе, — он протягивает букет алых роз, а руки его трясутся немного, и не понятно совсем, холод это действует или лёгкое волнение.       — Ого, — он правда выглядит ошеломленным, — Спасибо, не стоило, — но букет принимает, подмечая его пышность и тяжесть.       — Актёрам положены цветы.       Арсений знает, конечно, но дарят не больше десятка, ведь это – чисто символика. А тут букет такой непривычно большой, что становится неловко.       — По несколько штук, Шаст. Сколько их здесь?       — Семьдесят одна. Сегодня семнадцатое число, а дарить семнадцать мне показалось зазорным, так что цифры я поменял местами, — тараторит мальчишка, боясь запутаться в буквах.       — Мне приятно, правда, но не стоило так тратиться, — говорит Арсений, — "это самый романтичный поступок в мою честь", — думает он.       — Ты заслуживаешь все цветы этого мира, — и дыхание сбивается к чертям. Говорить об этом так легко и правильно, а главное, хочется.       Хочется, чтобы Арсений понял, – его талант восхищает до мурашек. И последний краснеет очаровательно, глаза в букет опускает и мнётся.       — Ты на машине? — спрашивает он, не отрывая взгляда от лепестков кровавого цвета.       — Нет, я на сапсане приехал. Моя у студии осталась, я же вчера с Димой уезжал домой, а потом просто не успел бы.       — Тогда я подвезу тебя до отеля, — он нажимает кнопку на ключе и машина заводится.       — Арс, не нужно. Ты устал наверное, а мне в номере делать нечего, я ещё прогуляюсь, — "одиноко ему здесь", — думает Арсений.       — Поехали ко мне, — Антон вздрагивает от неожиданности, — Я не хочу один быть сегодня. — и выглядит он так искренне, что хочется обнять крепко-крепко.       — Конечно, — Шастун улыбается так тепло, мягко и радостно, что кажется, не он приехал после восемнадцати часов работы на премьеру дурацкого спектакля в другой город первым поездом, совсем без сна, — Если ты правда хочешь, чтобы твой вечер разделил скучный я.       Актёр смотрит укоризненно и идёт в машину, а паренёк усмехается и за ним следует. Розы лежат на заднем сидении, рядом со спортивной, тяжелой сумкой и смотрятся так органично, что цветы Арсению Шастун хочет дарить каждый день.       В "Ауди" пахнет парфюмом Арсения и мятным ароматизатором, висящим на зеркале. А ещё немного розами. Музыка играет еле слышно, и шёпот пытающегося подпевать Попова успокаивает и вызывает улыбку.       Шастун первый выходит из машины и, пока Арсений глушит её и собирает что-то в бардачке, обходит, открывает дверь мужчине, и тот в ответ смотрит так нежно, что сердце щемит. В его глазах благодарности столько, словно Антон эту дверь только что собрал, чтобы он выйти смог. А потом Шастун руку подаёт, почти неосознанно, и Арсений хватается, снова очаровательно краснея, хотя хвататься необходимости нет, выйти он в состоянии и сам. Нет необходимости, но есть бесконечное желание. Мужчина забирает цветы из салона, а сумку парень несёт сам, чуть ли не отбирает у мужчины, джентльмен. Попову приятно до чёртиков, и он понимает, — мальчишку хочется забрать к себе навсегда. Чтобы он рядом был, под крылом. Чтобы ему билеты по блату приносить, а он встречал его после важных премьер. Всё это так неважно, но так интимно, что мысли становятся тяжелыми.

***

      — Чай, кофе, потанцуем? — спрашивает на ходу Арсений, когда топает в сторону собственной кухни.       — Я устал как собака сегодня, но с тобой – хоть всю ночь согласен танцевать, — отвечает Антон, следуя за хозяином квартиры.       — Ша-аст, — тянет мужчина, смущаясь, — Ты сегодня безбашенный какой-то.       И правда, Шастун такой ласковый и флиртующий, но при этом уютный с головы до пят, уставший и сонный, и этот контраст обжигает.       — Я такой же, как обычно, это ты наконец замечаешь, — Антону смущать его нравится больше всего на свете, и говорит он, не думая ни одной никчёмной секундочки.       — Спасибо, Антон.       — За что? — усмехается и смотрит, смотрит, как Попов чайник наполняет, ставит, но не включает. А потом мешкается пару секунд и идёт к холодильнику.       — За то, что ты сегодня со мной, — и речь не про кухню ведь совсем, для Арсения просто важно, что этот спектакль с ним парнишка разделил, за цветы приятно и за то, что он просто есть. Из холодильника на стол перемещаются лёгким движением руки две бутылки грейпфрутового пива.       — Тогда и тебе спасибо, я, — Шаст замолкает на секунду, — Я в театрах ничего не понимаю, если честно. Но от тебя оторвать глаз было невозможно просто. Ты такой… Такой живой там. Светишься, когда любимым делом занят. Ты словно одно целое со сценой, это прям вау. — красивых речей он не умеет, да и не хочет. Главное, чтобы искренне.       — Как ты узнал про премьеру? — мягко интересуется мужчина. Он парням из команды специально не говорил, даже Серёже. Иначе тема для шуток в эфире "Импровизаторов" будет вдоль и поперек пройдена каждым коллегой.       — В фанатских пабликах тебя вычислили, на сайте театра ты указан в ролях ведь, — таким смешным кажется то, что взрослый, состоятельный Шастун читает паблик вместе с тринадцатилетними фанатками. Сам потому что такой же. — Я как узнал, сразу билет купил. Ребятам не говорил, если что. Просто вдруг это важно.       И в этом весь Шастун. Он не знает точно, но думает: "вдруг это важно". И от этого на сердце всё теплее и теплее, — от немой, но такой ощутимой заботы. Арсений ставит цветы в вазу и улыбка у него до ушей.       — Спасибо, ушастик.       Они болтают, по ощущениям, целую вечность. На улице уже светлеть начинает, четвертая бутылка пива расслабила, а бархатный голос Попова вводит в транс. Они уже сходили в душ по очереди около часа назад, понимая, что через немного времени идти туда не захочется.       — Устал? — спрашивает Антон, хотя ответ и так очевиден. А ещё очевиднее то, что Шастун устал в геометрической прогрессии больше.       — Устал, — соглашается Попов.       Антон ставит бутылку на стол и встаёт за спину мужчины. Опускает руки на его шею и медленно, но с силой, разминает мышцы. И Арсений отключается от этой вселенной. Он прикрывает глаза и расслабляется, подставляясь под такой желанный массаж. Руки парнишки мягко скользят под футболку, – к плечам, и только сейчас актёр замечает, – Шастун без колец совсем, и тёплые ладони вызывают кучу мурашек. Попов обмякает полностью, а потом чувствует жаркое дыхание на загривке. Арсений покорно наклоняет голову, давая зелёный свет, и Антон им пользуется. Целует по росту волос, спускается на шею и оставляет влажные следы. Актёр стонет тихо-тихо, но парнишка улавливает это и сам выдыхает рвано. Страшно представить, во сколько раз ему пришлось согнуться, поэтому Арсений мягко убирает с собственных плеч чужие руки своими, а потом встаёт лицом к мальчишке.       Попов понимает, что Шаст реакции ждёт, с ними же такого раньше не было никогда, хотя хотелось часто обоим. И Арсений целует. Мягко, трепетно, привстав на носочки и схватившись цепко пальцами за мальчишеские плечи. Поцелуй почти невинный, десткий совсем и сладкий, со вкусом грейпфрутовой добавки. Антон хватается за талию, водит по бокам точным вверх-вниз своими широкими ладошками, и губы приоткрывает, осторожничая сильно. Арс повинуется и себя отпускает в Антона. Поддаётся пухлым губам, позволяет всё, и даже больше, отдаётся без слов по самую макушку, понимает теперь, чего не хватало все эти чёртовы годы. Антон такой очаровательно нежный, что крышу сносит. Он не боится, он именно переживает, хочет сделать всё правильно и не облажаться. Парнишка своим языком очерчивает чужую линию верхней губы, и актёр позволяет их языкам соприкоснуться, на секунду вздрагивая от непривычки, – целоваться в целом стало чем-то непривычным, как будто даже не знакомым, и сейчас точно ясно, – ожидания того стоили.       Попов в моменте тает, как ванильное мороженое, и тащит, всё же отрываясь от парня, их обоих в спальню. Кровать под весом высокого Шастуна проседает с тихим поскрипыванием пружин в матрасе, Арсений забирается на юношеские колени и смотрит. Сморит в его зелёные, туманные от алкоголя и возбуждения лёгкого, глаза и застывает. В них читается столько слов, что мужчина устаёт их читать и слышать, снова поэтому сцепляется с парнем губами. Он свои руки кладёт на шастовские предплечья, сжимает с силой, говоря без слов: ”мне хотелось”. Антон пальцы сжимает снова на талии, но уже под футболкой, и кожу Арсения словно трогает раскалённая лава, горячо до безумия. Они целуются очень долго и много, пока губы не начинают покалывать, а тело подрагивать от желания зайти дальше.       Антон переворачивается резко, и Арсений в западне. По обеим сторонам от него чужие руки упираются в мягкую постель, а между своих бедёр мужчина чувствует мальчишеское колено. Губы Шастуна, кажется, везде и нигде одновременно. Их много, но мало, хочется прикосновений, контакта, тепла. Парень не торопится совсем, снимает с Попова футболку и целует каждую родинку на фарфоровой коже, как будто их не бесчисленное количество, а около десятка. Пытка такая сладкая, но такая мучительная, что Арсений не выдерживает, – вскидывает бёдра вверх, на секунду соприкасаясь собственным стояком с чужим, хоть и сквозь слои одежды, кажущейся такой лишней сейчас. Шаст выдыхает рвано, и воздух обдает влажную кожу груди, покрывая её россыпью мурашек. Мальчишка взгляд бросает в глаза Попова, и последний понимает, – просто не будет.       — Не торопись, Арсений, — хрипит Антон, рычит тихо на букве «р», и Попову хочется скулить.       — Шаст, пожалуйста, — а что «пожалуйста», Арсений и сам не знает.       — Тих-тих-тих, — шепчет в ответ Шаст, усмехаясь, а мужчине вот вообще не смешно. — Всему своё время, потерпи.       И вновь опускается к груди, целуя по линии ореола припухших и покрасневших сосков, сначала левый, а затем и правый. Поднимает глаза, и видит арсеньевский приоткрытый рот, жадно хватающий воздух, и закрытые глаза с дрожжащими ресницами. Не отрывая взгляда лижет широко правый сосок, отмечая зажмурившиеся веки и томный выдох. Усмехается и повторяет со вторым, а потом и вовсе вбирает его в рот, немного прикусывая. Актёр стонет протяжно, и уши шастуновские словно патокой заливает, слушать такое блядство хочется круглосуточно. Одну руку мальчишка всё же отрывает от кровати и гладит аккуратные бока, сжимает до побеления костяшек, а потом снова гладит. Наконец, спускается поцелуями по втянутому от напряжения животу, лижет косые мыщцы и хочет себе картинку такого Арсения впечатать на внутреннюю сторону век, а потом глаза не открывать никогда. Попов задыхается, хочет, просит и буквально скулит от желания, и это выбивает Антона из колеи.       — Перевернись, — не просит, а почти приказывает Антон, и Арсения ведёт. Он никогда бы не подумал, что его член будет дёргаться от приказного тона какого-то мужика в постели.       Но он молча переворачивается, вставая в коленно-локтевую, потому что это не какой-то мужик, а Антон. Его Шастун, искренний донельзя и готовый снять с себя последние трусы для кого-то другого. Стоять так, может быть, и было бы стыдно, но выпитый алкоголь позволяет расслабиться. Антон спускает шорты с бельём вниз, снимает, не без помощи Арсения, вовсе и руками сжимает упругие ягодицы. Попов понимает, – руки не выдержат, и опускается грудью на тёплую постель, вызывая своими незамысловатыми действиями чужой восторг. Шаст смотрит, оторваться не может. Арсений сейчас перед ним такой открытый, такой отзывчивый и поддатливый, мягче растаявшего сливочного масла. Вид открывается до одури вызывающий, и Антон не сдерживает больше себя, разводит арсеньевские ягодицы в стороны и широко лижет от яиц до самого копчика. Актёра подбрасывает, он выгибается сильнее, так, что позвонки хрустят и с его губ срывается тихий всхлип. Он отводит бёдра назад, хочет вернуться к приятным, хоть и очень смущающим, ласкам.       — Какой ты нетерпеливый мальчик, оказывается, — вторит Шастун, и Арсений сгорает от стыда.       — Заткнись уже, — он смущён так, что из ушей, он уверен, вот-вот пойдёт пар.       — Нехорошо, Арсений, нехорошо ты себя ведёшь, — отчитывает его Антон и снова лижет, уже уделяя внимание только расслабленному кольцу мышц.       — Какой же ты чёрт, — с придыханием шепчет Попов и утыкается задницей в юношеское лицо.       Язык у Шастуна длинный, словно для сексуальных ласк только и создан был. Парнишка его медленно ввинчивает, и актёр готов плакать от переизбытка чувств. У него секса не было года четыре, а когда был, то удовольствие доставлял он, а не ему. И сейчас Арсений себя неловко не чувствует в этом плане, потому что знает и видит: Антон кайфует от того, что делает. Кайфует от арсеньевской поддатливости и ответности, поэтому себя они оба не сдерживают совсем. Антон отлипает наконец, а мужчина достает из-под подушки смазку и тянет руку с бутыльком назад слепо, и её тут же ловят. Перед тем, как забрать лубрикант, Шастун нарочно касается прохладных пальцев своими, и благодарно целует того в копчик. Арсений ловит себя на мысли, что хочет повернуться, – у Антона сейчас влажный от собственной слюны подбородок и наверняка до безумия сверкающие глаза.       — Я хочу видеть твои глаза, — озвучивает мысли мужчины парнишка, и Попов ложится на спину, подкладывая под поясницу подушку для удобства, думая о том, насколько сильно у них связаны мысли. — Умничка.       Шаст хвалит практически рефлекторно, и это током пробивает насквозь. Так позорно приятно, что хочется растечься в розовую лужицу. Он мягко улыбается, нежно-нежно, и согревает между пальцев вишнёвую смазку. И это снова что-то на грани неощутимо болезненного в самом сердце. Чтобы дискомфорта не было, чтобы Арсений не вздрагивал, тот так обыденно вязкую жидкость размазывает по длинным фалангам.       — Готов? — не может не уточнить Антон, спрашивает, и смотрит снова. Боже. Хочется сострить в ответ, но почему-то передумывается.       — Да, — сбивчиво выдыхает мужчина, расслабляясь.       Палец не доставляет дискомфорта, оглаживает стенки мягко, ласкает, а не растягивает, и свободно прокручивается, отчего брови Шастуна по-мультяшному летят вверх. Арсений всегда немного завидовал такой живой и невероятно привлекательной мимике. Попов блядушно улыбается и смотрит так, что ни одно порно не сравнится.       — Я сойду с ума с тобой, — комментриует парнишка, и Арсений выглядит таким другим рядом с ним сейчас. Весь такой нежный Шастик, и вся такая сучка Попов.       — Лично я давно сошёл.       Второй палец скользит вновь беспрепятственно. Антон делает «ножницы», сгибает и находит, находит такую сладостную точку, которая затыкает актёра даже мысленно, Шастун уверен. После третьего пальца подготовка заканчивается, Арсений чувствует внутри пустоту и хочет, сгорает от желания. Презерватит раскатывается по ровному члену за пару секунд, и Попов скрещивает ноги за спиной шастуновской. Антон толкается, входит до самого основания и останавливается. Берёт Арсения под коленями и потом только начинает двигаться. Толчки размашистые, небыстрые, но глубокие. Арсений думает, что Антон трахается невозможно. Невозможно правильно, невозможно красиво, невозможно нежно и невозможно невозможно. Он подбирает темп идеально. Так, что коленки трясутся, а короткие, подстриженные ноготки оставляют на юношеских плечах следы-полумесяцы. Антоновы яйца бьются об арсеньевы ягодицы так правильно, что снова пробирает на мурашки. Антон не трахается, – думает Арсений, – Антон занимается любовью. И начал он её ровно в тот момент, когда протянул брюнету букет красных, цвета страсти, роз.       Актёр кончает, не прикасаясь к себе. Просто сжимается на мальчишеском члене и громко скулит, изливаясь на собственный живот. Антон делает небольшой, неуверенный толчок и изливается сам, продлевая и Арсению оргазм на несколько секунд от ощущения дрогнувшего члена в районе простаты. Шаст выходит из расслабленного тела, доходит до урны, оставляя там презерватив, заходит в ванную на обратном пути, и наконец падает рядом с сопящим Арсением. Его взгляд цепляет хрустальная ваза с его букетом. Широкая улыбка не покидает парнишку и во сне, который тот проводит в чужих объятиях.