Strawberries and Sigarettes

      — Я давно хотел сказать тебе, — Хосок начинает торопливо, боится, что его перебьют, — поговорить с тобой. Пожалуйста, просто послушай. Помнишь, как мы с тобой познакомились? Нам было всего двадцать, и я попросил прикурить мне, когда ты пытался поджечь свою сигарету. Ты сказал «окей» и отдал мне зажигалку. Я тогда забрал её и сказал, что мне не нравится ощущать привкус сигарет во время поцелуя, даже если они клубничные. Ты рассмеялся и спросил моё имя. А я знал, что тебя зовут Юнги, и уже тогда я был влюблён в тебя. Глупый был подкат с этой зажигалкой, но ты всё же сказал, что заедешь за мной вечером. Я был так счастлив, что убежал и не вернул зажигалку. Она стала для меня символом нашей встречи. Судьбоносной, потому что ты реально приехал за мной, а я реально соврал родителям, что пошёл спать, хотя сам со всех ног бежал к задней двери, чтобы незамеченным перепрыгнуть через забор. Зря, конечно, ведь они полюбили тебя в итоге. Всей душой, Юнги. В тот день мы хотели поехать в клуб, но ты выбежал на улицу, захлопнув дверь машины, когда увидел меня, летящего с забора вниз. Ключи остались внутри, а ты сел, оперевшись на колесо своего чёрного потрёпанного Хёндая, и закурил. Свои мерзкие сигареты с клубничным вкусом. Я сел к тебе и забрал её, выбросил, а когда повернулся, ты уже целовал меня. Я сказал, что ненавижу твои клубничные сигареты, потому что они мешают почувствовать тебя. Ты пообещал бросить. И бросил. Ради меня. Спустя месяц, когда я, как дурак, накричал на тебя. На тебе были синие джинсы, я как сейчас помню, хотя не помню, что я наговорил. Ты всего лишь дурачился, пуская кольца из сигаретного дыма, говоря, что купил мне конфет, хотя из них кольца не попускаешь. Твои слова я помню наизусть. «Хосок-а! Возможно, в следующий раз мне стоит подарить тебе жвачку, чтобы я делал кольца, а ты надувал шарики». Удивительно быстро из-за моего ответа ты перестал улыбаться. Но ты не обиделся и не ушёл. Ты отбросил сигарету, затушив её об твой любимый Хёндай, успокоил меня и действительно бросил курить. Мне жаль, что я накричал. До сих пор не по себе. — Хосок поджимает губы, немного нервно переминаясь с ноги на ногу. Они всё ближе к сути, надо продолжать, пока он не передумал, откладывая. — Спустя ещё полгода мы ехали домой из клуба, на такси. Твои пальцы гладили мою руку, а потом ты залез под мою футболку, говоря, что я твоя судьба, что каждая секунда, которую ты проводишь со мной делает тебя счастливым, что любишь меня. А говорил, что не романтик… Ты отвёл меня домой в тот день, чёртового двадцать первого февраля, и больше мне не звонил, а я до сих пор не знаю, куда и зачем ты уехал. Холодно. Выдыхаемый дым мешается с паром от тёплого дыхания Хосока. Он смотрит в самую глубь глаз Юнги, борясь с порывом прикоснуться. — Зачем ты мне все это рассказал? — низкий, задумчивый голос, за которым он всегда скрывал улыбку. Он бы наклонил голову, он бы действительно не понял, ведь не был романтиком. Абсолютно точно не был. Он бы нахмурился. Он бы не был доволен такому длинному монологу. Он бы не заплакал. Он бы успокоил и прижимал к себе. — Потому что ты мне об этом уже не напомнишь. Хосок смахивает снег с холодного могильного камня и затягивается глубже, словно сладкий вкус клубничных сигарет мог наполнить его той любовью, которую он уже никогда не почувствует. Не почувствует вкуса его губ, отдававшими клубничной жвачкой. — И потому что я пришёл в последний раз. По крайней мере не буду сидеть здесь часами и в самые холодные дни. Знаешь… Тэхён хороший. Он совсем не похож на тебя. Зато я стал похож на тебя с этими дурацкими сигаретами с клубничным вкусом. Прошло уже полтора года, а может, всего лишь полтора года. Для Хосока время было слишком относительным понятием. — Знаешь, — Хосок усмехается, стирая бегущие по щекам слёзы, — если бы ты не погиб в той аварии, то умер бы от скуки сейчас из-за моего невыносимо длинного для тебя монолога. Хосок поджимает губы, когда слышит смех Юнги в своей голове. Он всегда смеялся даже над самыми дурацкими шутками. Пришлось помотать головой, иначе прощание затянется на новый круг. Хосок просто сдастся и уже завтра будет сидеть здесь, рассказывая о том, что Юнги и так видит сверху. — Я очень, очень, — рука опускается на чёрную могильную плиту, сжимая её до побеления пальцев, — очень тебя люблю. Также сильно скучаю, и чувствую вину, когда понимаю, что влюбился в другого. Прости меня, прости, Юнги, что я не могу больше быть рядом с тобой. Подняв голову к небу, Хосок быстро-быстро моргает, запрещая слезам литься из глаз. Он пришёл прощаться, а не находить ещё сотню способов оставаться с тем, с кем не может быть вместе. — Ты говорил, в следующей жизни хочешь стать камнем. Надеюсь, твоя мечта сбылась, — он ласково ведёт по ухоженной могилке, всё же смотря в глаза цветной фотографии. Пора было отпустить, навещать человека, рядом с которым похоронено и сердце, пореже, может, по праздникам. Говорят, первая любовь не бывает счастливой. Врут, у Хосока она была самым счастливым моментом, пускай и очень коротким, с горьким клубничным привкусом.