О вороне и письменном столе

Тик-так. Тик-так. Время тянется, как резина. Ким стоит возле кресла и, нахмурившись, смотрит в стену, пытаясь разглядеть, что там увидел Гарри. Тот не реагирует уже минут пятнадцать, но губы шевелятся, будто он общается с кем-то невидимым. — Гарри. Гарри, ты здесь? Нет ответа. Минута, две… Час? Кажется, что время растягивается и сжимается, слова звучат откуда-то издалека, вне твоей головы. — Что? Да, конечно здесь, где ещё я могу быть? — это нормальный ответ, на самом деле тебе кажется, что «здесь» не самое точное описание твоего состояния, но Голос подсказывает, что ты не можешь быть «там», ты всегда «здесь». — Ты двадцать минут пялился в стену. Ты что-то принял? Только честно, я обещаю, что не буду тебя ругать. Смотришь на свои ладони. Кажется, долго, но может быть, и нет. Времени нет. Нет, нет, нет. «Тик-так», говорят часы, «тик-так» повторяет Голос твою реплику. — Только ничего, больше свои таблетки. — Что? «Ничего, кроме своих таблеток», — подсказывает Киму логика. — Ну-ка подними обе руки. «Уж не инсульт ли?» Послушно поднимаешь, смотря сквозь. Зеваешь. Мгновение длится так долго, что руки затекают. Вроде, всё в порядке. Ким с сомнением оглядывает его лицо на предмет асимметрии. — Что-нибудь болит? — Душа. Кажется, что её сейчас стошнит, — трогаешь солнечное сплетение, где болит особенно сильно. — Там диафрагма, это нехорошо. Я вызову скорую. — Нет! Не надо. Они заберут меня, нет, прошу, нет, что угодно, только не это. Они узнают про голоса и заберут меня, и тогда я не смогу работать, Ким, пожалуйста, я что угодно сделаю, только не звони. — Просто не говори им про голоса. Они проверят, нет ли у тебя проблем со здоровьем… помимо. Ким тянется к телефону, напоминающему обшарпанного металлического монстра, и снимает трубку. Гудки. Вырываешь из розетки провод телефона, вцепляешься в него зубами и дёргаешь, разрывая. Во рту солоно. Ким отнимает провод и осматривает губы, раздвигая их пальцами. Как будто Гарри лошадь или вроде того. Тягучее предчувствие ужаса накатывает на Кима, но он произносит спокойно и чётко, как и всегда: — Ты поранился. Я сейчас. Гадкое низкое желание запереть его дома и позвонить от соседей. Ким ещё долго будет разрываться между предательством и глупостью. Киваешь, усаживаясь в кресло, и прижимаешь колени к груди, языком трогаешь рваную ранку. мне не видать конца и края Ким льёт ему на дёсны хлоргексидин и садится на подлокотник: — Что случилось? Улыбаешься, на что Ким почему-то вздрагивает, а ты издаешь звук, похожий на смешок. У тебя ощущение, что ты проваливаешься в сладкий тягучий сон, трогаешь лицо, ставшее ватным. Вопрос. Точно. Нужно ответить на вопрос. — А что-то случилось? — Ты, мягко говоря, странно себя ведёшь. Что ты принимаешь? Что прописал тебе врач? Ким никогда не лез и не выпытывал про лекарства, думая, что это слишком личное. Ёрзаешь, перечисляя лекарства: антипсихотик, антидепрессант, нормотимик… Голоса в голове навязчиво хихикает и нашёптывает, что ты здоров, что тебе не нужно принимать эти дурацкие лекарства, от которых ты начал спать по ночам вместо того, чтобы разговаривать с ними. — У тебя… депрессия? — Ким трёт переносицу под очками, хмурится. Даже его скудных знаний в психиатрии хватает, чтобы понять, что это не депрессия. Не только депрессия. Не отвечаешь, ты даже не понимаешь, что спросили, потому что не успеваешь прочитать по губам. Что-то со слухом, ты ничего не слышишь, кроме звона витражных стёкол. Они переливаются разноцветными бабочками. Дзынь-тик-так. Размыкаешь губы. Сознание похоже на воду, в которую ты погружаешься. — Я говорящая рыба. июнь маячит свысока Киму становится жутко. — Ты… под кайфом. Надо промыть желудок, пошли. Ким жёстко берёт его за плечо, думая, что в перегрызании провода есть своя логика. Гарри боится, что вскроется нарушение их договорённости. Дёргаешь за руку, обращая на себя внимание. Ты знаешь, что с тобой происходит, но также знаешь, что это не с тобой. Тебя ведь нет. Ты здоров. — Наркотики — здесь. Стучишь пальцем по виску. Дольше, чем нужно. Тебе нравится ритм. Ким тащит его в уборную силком, приносит бутылку минералки и активированный уголь. — Воду пей. Сколько сможешь. Собирает его волосы в хвост, чтобы не запачкались. Залпом осушаешь бутылку с бесцветной жидкостью, пахнущей нагретым камнем. Тебя рвёт водой и желудочным соком, во рту остаётся привкус горечи и кислоты. Голос одобрительно хлопает в ладоши. Таблетки не успели усвоиться. Ким вытирает его губы мягким полотенцем. — Теперь уголь. Девять штук. И пойдём спать. Старается не ворчать, но нотки лёгкого недовольства всё равно проскальзывают. Никак не удаётся уснуть. Голос всё хохочет и хохочет, обвиняя, что тебя стошнило таблетками, а значит, ты сам хочешь, чтобы тебе было плохо. Твоя вина, твоя вина, это всё твоя вина. Если верить часам, стоящим на прикроватной тумбочке, то сейчас уже около четырёх утра, а ты до сих пор не спал. Это всё для того, чтобы прогулять работу, потому что ты ленивое никчёмное чмо. Бесшумно плачешь, сжавшись в комок. Ким просыпается в семь, и ему, и Гарри уже пора вставать. Заваривает кофе и делает бутерброды, чтобы взять с собой. — Гарри, утро, — мягко касается плеча. — Как себя чувствуешь? Ты не спал. По крайней мере, тебе так кажется. Мир словно и есть один большой сон, состоящий из вырезок газет. Долго-долго рассматриваешь свои руки, пытаясь понять, настоящий ли ты. Переводишь взгляд на человека, стоящего рядом с тобой. А он — настоящий? Тянешь руки к его лицу, бережно ощупывая. и я не знаю где вторая — Я тебя тоже люблю. Пойдёшь в душ? Я сварил кофе, если голодный, там осталась запеканка в холодильнике. — Ты настоящий? Всё это, — обводишь мир рукой. Маааленький мир. Четыре стены, окно и дверной проём, — настоящее? — Ты странно себя ведёшь, — повторяет Ким. — Что происходит? Конечно, я настоящий. Вот, можешь потрогать. Он берёт Гарри за руку и крепко сжимает. — Ты помнишь, кто я? Кто ты? — Может, что-то снова спровоцировало амнезию? — Меня зовут Гарри, а тебя, кажется, Ким. — Кажется? — Ким пытается поймать его взгляд, но он смотрит будто сквозь, нет, вовнутрь. Мурашки, похожие на сколопендр, ползут по коже. — Собирайся, зайдём к Готтлибу, а дальше уже посмотрим. — Я не пойду сегодня. Мне… плохо. — чувствуешь кошмарный стыд, словно ты специально делаешь всё, чтобы не идти на работу. Ким трогает его лоб. Прохладный. Не хочет оставлять его одного, ещё и без телефона. Разрывается между обязанностями хорошего офицера и хорошего партнёра. Со скрипом, но побеждает второе. Ким думает, что рядом с Гарри в нём что-то меняется, он и раньше так думал, но сейчас впервые проскальзывает мысль, что что-то… ломается. — К Готтлибу, раз скорую не хочешь, и домой. Одевайся. Стоишь, оперевшись спиной на стену, в ожидании врача, уставившись на квадраты кафеля. Голос утих, словно его и не было никогда, только тоскливо до ужаса. Лампа неприятно моргает, коридор почему-то кажется бесконечным, как и время, проведённое в нём. — Дюбуа, что ты принимал? — Готтлиб поднимает голову от бумаг. — Ничего, что не прописывал бы мне врач. Ты здоров. В конце-концов, ничего нового не появилось, если не считать неопознанного голоса, да и тот исчез. — Какой врач? Какой диагноз? Ким нетерпеливо притопывает, стоя у двери. Пугаешься, пряча потные руки в карманы. Если Готтлиб узнает, что именно ты пьёшь, то тебя точно попрут с работы, а это страшнее смерти. — Железо, витамин D, диагноз не помню, что-то типа авитаминоза, наверное… Смотрит зрачки, слушает сердце, меряет давление и пульс. — Согласно возрасту и образу жизни. Может, краски надышался. Отлежись пару дней и снова в бой. — Это точно не опасно? — вклинивается Ким. — Вчера он вёл себя… странновато, мягко говоря — Это Дюбуа, — отмахивается Готтлиб. — Ты ещё не привык? — В любом случае, спасибо. Ким провожает Гарри до ворот. — Я на работу тогда. Есть захочешь — в холодильнике найдёшь. Если что, от соседки позвони. Я побежал. Вечером Кима никто не встречает, хотя Гарри обычно чуть ли не под дверьми ждёт, как собака, радостно виляющая хвостом. Зовёт его: — Гарри! Никто не откликается. Внутри всё холодеет. Ким проходит в комнату, но ни в зале, ни в кухне, ни в спальне никого нет. Не услышал из-за шума воды? Кладёт ладонь на ручку двери. Не заперто. Выдыхает, открывая резко, словно уходя под лёд. Гарри сидит в наполненной до середины ванной. Вода успела остыть, а губы посинеть. Ким трясёт его за плечо, но он не откликается, вообще никак не реагирует. Проверяет пульс. — Гарри? Получается какой-то жалкий шёпот. Собравшись с духом, он бьёт Гарри по щеке так, что голова резко запрокидывается. На скуле алеет след ладони, Гарри переводит взгляд с пустоты на лицо того, кто стоит рядом. Кима пробирает до костей от холода и равнодушия в этом взгляде. — Давай-ка вылезать. Хватает Гарри под мышки, пытаясь приподнять, но силы не хватает даже для того, чтобы сдвинуть полностью расслабленное тело с места. Вода до неприятного холодная. …Холодно и больно от того, что ты ничего не чувствуешь. Совсем ничего. Даже Кима ты сейчас не любишь, и это самое страшное. Встаёшь из воды и только сейчас замечаешь, что Ким здесь, что вот он, живой, напуганный и мокрый, потому что ты его забрызгал. В горле застревает комок, ты хочешь сказать, что любишь его, но не можешь. моя рука моя рука — Мне так жаль… — Тише, тише, всё хорошо, ты ни в чём не виноват. Снимает с сушилки полотенце и помогает вытереться. Шею, плечи, спину, грудь, руки, живот, бёдра, ягодицы. Ведёт в комнату и достаёт из шкафа чистую домашнюю одежду. Сейчас надо сконцентрироваться на Гарри. Если он будет думать о себе, то расклеится, а этого никак нельзя допустить. Нужно быть сильным. Голос возвращается, стоит голове коснуться подушки. Он нашёптывает, что это всё твоя вина, что Ким несчастен, что причина его усталости — это ты, что ты не можешь даже любить его нормально, тытыты. Он кричит на тебя, смеётся, кричит и передразнивает, и, конечно, подушка, прижатая к ушам, не спасает. Ким старается делать вид, что всё нормально, но заставить себя зайти в спальню не может. Слушает через дверь, как Гарри возится в кровати, но не заходит. Педантично моет посуду, принимает душ, читает главу, поливает цветы на подоконнике, смахивает с горизонтальных поверхностей несуществующую пыль. Кто ждёт его в комнате? Гарри или тот, в кого он превратился? Киму страшно и мерзко от себя. Он думает и убегает от этих мыслей: уж не поэтому ушла его Дора? — Я не могу их выпить, не могу! — зажимает что-то в руках, по лицу текут слёзы, которые пугали бы намного меньше, если бы взгляд Гарри был направлен хоть куда-то. Закрываешь руками уши, словно это поможет от голосов в голове, кричишь: — Он не даёт мне их пить, прошу, Ким, впихни их в меня, я больше не могу! Не могу его слышать! Не могу, Ким, умоляю! — Кто не даёт? Ким разжимает его руку, доставая три влажные таблетки. Большая круглая с рисочкой, маленькая вытянутая красная, маленькая жёлтая. — От чего они? Только не говори, что это витамин D. — Голоса, они должны затыкать плохие голоса. — Плохие голоса? Какие-то, помимо тех, что ты обычно слышишь? Не то чтобы Ким по-настоящему верил, что голоса существуют. У Гарри просто хорошее воображение, и он очеловечивает свою логику, интуицию и эмпатию. Но Гарри, кажется, на самом деле убеждён, что они есть. Гарри воет, хватаясь за голову с ещё большей силой, будь она тыквой, то давно бы раскололась. — Он смеётся, говорит, что, когда ты уйдешь, он сожрёт меня, не оставит от моей личности ни кусочка. — Дай мне номер своего врача, я ему… Хочет сказать «позвоню», но вспоминает о чёртовом проводе. Старательно всматриваешься, как Ким чинит оборванный провод, не знаешь, сколько проходит времени, для тебя всё кажется вечностью, время идет слишком быстро и слишком медленно одновременно. — Диктуй. Приносишь папку, где собраны все бумажки о болезни, там же и лежит визитка с номером твоего врача. Ким вертит в руках маленькую картонку.       «Майкл Тис. Врач-психиатр высшей квалификационной категории» — Номер временно отключен. Номер временно отключен, — раздаётся из трубки. — Так. Ладно. Может, расскажешь мне, наконец? Чем ты болен? Кусаешь губы, обнимая себя за плечи, взгляд бегает по полу. — Шизофрения. Ким снимает очки, бездумно протирает. Надевает снова. — Что это значит? Какие… прогнозы? Я… слышал о шизофрении, но немного. А ещё он точно знал, что с этим нельзя работать в РГМ. И иметь оружие. — Всё было хорошо, всё было хорошо, таблетки же действовали, почему это началось, почему, я так больше не могу, пожалуйста. Скулишь, смирившись с голосом, говорящим, что это всё твоя вина. Ты же хотел, чтобы Ким обратил на тебя внимание, вот он и обратил. Хватит притворяться, что ты болеешь. — Дай сюда. Ким забирает папку и углубляется в чтение. С каждой строчкой глаза его округляются всё больше и больше. В папке много рецептов. Очень много. Большинство из них перечёркнутые, видимо, несработавшие препараты. Заключения нескольких врачей, всё слишком страшное и непонятное, Ким просто не понимает, что такое ЭПИ и диазепамовый тест, а Гарри не в том состоянии, чтобы объяснить. — Что нужно сделать, чтобы тебе стало лучше? Ты уверен, что не хочешь в больницу? Там тебе другие таблетки назначат. — Нет-нет-нет, только не больница, тогда меня уволят из РГМ. Нет, прошу… — Всё, всё, тише, — Ким берёт его за руку, пытаясь собраться с мыслями. Судя по записям, шизофрения — серьёзный диагноз, хроническое расстройство личности. Неужели все эти голоса были… взаправду? Взаправду для Гарри? И дело не в буйной фантазии… — Я с тобой, я никуда не уйду, — поглаживает Гарри по запястью. — Мы что-нибудь придумаем. Скажи, такое уже было? Отпускает руку и наливает воду в стакан. Пока Гарри думает, открывает ему рот и кладёт медикаменты на язык. — Я не помню. Благодарно киваешь, заставляя себя проглотить таблетки, они встают комом в горле, потому что их слишком много. Может, Ким дал тебе не те? Нет, бред. Ты бредишь, Гарри. Скоро таблетки подействуют, и станет легче. — Ты справишься тут один? Телефон я починил. Попробую выбить больничный. На работе Ким несколько раз пытается заставить себя подойти к офицеру Викмару. Они ведь дружили с Гарри *до* всего. Но даже не знает, что ему сказать. Что Гарри странно себя ведёт? Так он всегда странно себя ведёт. Что слышит голоса? Ответ аналогичный. Про болезнь говорить не хотелось, скорее всего, Викмар и не знает, иначе бы сделал хоть что-то. Хотя, что тут можно сделать… С угрызениями совести врёт Готтлибу, что потянул поясницу. Это никак нельзя проверить, достаточно просто имитировать боль. За Гарри он попросит по телефону. Можно придумать, что он отравился шаурмой, к тому же, это частенько случалось. Ночью Ким гладит его по руке и тянется за поцелуем. Раньше они часто ласкали друг друга перед сном, а потом отключались, сплетясь в объятиях. Но сейчас Гарри только отшатывается. Ты даже не сразу узнаёшь, кто тебя касается, и успеваешь испугаться, в первое мгновение кажется, что это Голос обрёл тело и хочет задушить, сворачиваешься в клубок, закрывая руками голову. — Ты чего? Тебе неприятно? Знакомый голос расслабляет, на время ты приходишь в себя. Накрываешь Кима одеялом, приобнимаешь за плечи, потому что так должно быть, а не потому что хочешь. — Испугался. Всё в порядке. Давай просто ляжем спать. Киму не кажется, что всё в порядке. Раньше такого не случалось. Но он засовывает беспокойство поглубже и просто ложится спать. Утром, убедившись, что Гарри более-менее в порядке (насколько вообще можно быть в порядке в его состоянии), Ким идёт в библиотеку, в раздел медицинской литературы. Он читает о шизофрении всё, что может найти. В справочнике говорится, что шизофреники опасны для общества, что они могут убить, потому что голос в голове приказывает это сделать. Что они даже не совсем люди, потому что не всегда себя осознают. Это больно. Это… несправедливо. Гарри самый добрый, самый честный, лучший из всех… Нельзя, чтобы кто-то узнал. Если он попадёт в больницу, его оставят там навсегда. «Солийцев и геев, хотя бы, не запирают за забором», — с горечью думает Ким. Он старается не подавать виду и жить, как жил раньше. Покупает в магазине вкусное, читает Гарри вслух, вытирает ему спину после душа, моет посуду — это успокаивает. Но где-то внутри него кричит маленький Ким: а что, если… а что, если Гарри уйдёт в себя и больше не вернётся? Перед глазами мелькают кадры: Ким навещает Гарри в психушке, а тот его не узнаёт. Не узнаёт, но улыбается, смотря внутрь себя. Пока Гарри спит, Ким запирается на кухне, выключает свет и долго-долго смотрит в окно, пока картинка перед глазами не начинает расплываться. Ты забываешь мыться, иногда даже дышать, и вздохи становятся еле заметными, поверхностными. Двигаться становиться всё тяжелее, замираешь, смотря на завораживающие вспышки, похожие на фейерверки. феназепам уколют в вену Ким окликает тебя, скорее всего, не в первый раз. — Гарри. Тебе нужно поесть. — Я не голоден. — Ты говорил так вчера. Садись, я сделал картофельное пюре. Накладывает в тарелку, Гарри послушно садится за стол. — Открывай рот. Почти как таблетки, только теперь еда. Ким зачёрпывает ложкой, Гарри глотает. — Хороший мальчик, — с лёгкой усмешкой говорит Ким, надеясь, что с походами в туалет Гарри справится без него. Не то чтобы он не стал помогать, но это стало бы последней чертой. На четвёртые сутки практически без сна всё становится невыносимым. Тоска, боль, чувство вины, стыд, Голоса, грёзы и боль в разных частях тела. Ты чувствуешь, что сходишь с ума, что ещё немного и ты окончательно провалишься внутрь. Нужно срочно что-то делать. Ночью, пока Ким спит, выбираешься из кровати, прокрадываешься на кухню. Утром Гарри не просыпается. — Гарри? Гарри, утро. Ким приготовил омлет с сыром, как Гарри любит. Сварил кофе, думая, что Гарри придёт на запах. Пока что вкусная еда была единственным, на что он хоть как-то реагировал. Но Гарри не приходит на кухню и не просыпается, когда Ким трясёт его за плечо. Щупает пульс. Есть, но слабый. Бежит на кухню. Баночка с маленькими розовыми таблетками почти пуста. Гарри просыпается через семнадцать часов. Ким сидит у его кровати, каждые десять минут проверяя пульс, разрываясь между звонком в больницу и бездействием. С попыткой суицида точно заберут, а если узнают о диагнозе… Кажется, за этот день у него прибавилось пара седых волос. Ким не выдерживает. Кричит, что не для этого он нянчится с Гарри, чтобы тот себя убил. Ты удивленно пытаешься понять, почему он думает, что это самоубийство, ты всего лишь хотел выздороветь, всего лишь хотел наконец стать нормальным. Ким не выдерживает. Слёзы текут по щекам, он опускается на пол, поджимая ноги к груди. Гарри никак не реагирует. На его лице гримаса. Ночью на тебя накатывает тревога, в каждой тени мерещатся чудовища, даже Ким, лежащий рядом ощущается, как что-то опасное, как нечто, что может тебя убить. — Ким. Мне кажется, что ты монстр. Это страшно. Ким запирает дверь, прячет ключи, снимает ручку с окна и прячет все ножи в рюкзак, кладёт его под подушку и остаётся спать на диване. Оставаться наедине с Гарри выше его сил, хоть он и считает, что так вести себя нельзя, что Гарри болеет, и это ему нужна помощь, а он, Ким может и потерпеть. Он долго ворочается на жёстком ложе, слушает, как Гарри воет в спальне. Утром приходишь в себя и вспоминаешь, как плохо вёл себя. Ты довёл Кима до слёз, у тебя кишки сжимаются от ужаса и стыда. Готовишь завтрак (сладкие оладушки с джемом и кофе со сливками), будишь поцелуем в лоб. — Прости за вчерашнее, — слёзы сами собой начинают течь, и ты, не выдерживая, прижимаешь Кима к груди. — Мне так жаль, ты не заслужил всего этого. «Неужели всё закончилось? Неужели теперь всё будет в порядке, и Гарри снова будет улыбаться, шутить, подкалывать, выдвигаеть безумно-гениальные теории и предлагать на спор есть кебаб?» Но всё ни черта не закончилось. — Помоги мне, Ким! Они в руках, они ползают внутри! — всхлипываешь, пытаясь расчесать кожу, чтобы пальцами достать паразитов и из вен. — Ким, умоляю тебя, помоги мне… — Что? Что случилось? Хочет добавить «опять», но вовремя прикусывает язык. — Черви. Они в руках, ползают у меня под кожей. — Гарри, нет никаких червей, смотри. Гладит его запястья и предплечья. — Смотри, ничего нет. Ты стараешься ему верить, стараешься не смотреть на руки, только чувствовать прикосновение холодных ладоней. — У меня галлюцинации, да? — Да, Гарри. У тебя галлюцинации. У тебя раньше такое было? Ким открывает окно, ему трудно дышать. — Да, бывало. Тоже черви, но ничего. Теперь ты рядом, и я могу спросить. Я тебе доверяю. Больше, чем самому себе. Черви скалятся на тебя тысячами ртов. Жизнь становится похожей на кошмар, Ким живёт как на пороховой бочке, с работы постоянно звонят и спрашивают, когда они выйдут, офицер Викмар, на котором теперь управление отделом, высказывает, что они устроили себе внеочередной отпуск, подставляя всех. Ким не может сказать правду и невнятно оправдывается, ненавидя себя. Самое страшное, что по утрам Гарри почти всегда нормальный. Как будто не было ни страхов, ни плача, ни попыток себе навредить, ни чёртовых червей. Больше всего Киму не нравилось, когда Гарри считал его монстром. Он малодушно боялся за свою жизнь и держал ножи под замком. — Гарри, утро. Ощупываешь грудь, в которой что-то болезненно тянет. Не понимаешь, кто перед тобой. Ничего не чувствуешь к этому человеку. — Кто ты? — Утро начинается не с кофе… Мда. Я Ким Кицураги, твой напарник и партнёр. Ты помнишь, кто *ты*? Ким начинает думать, что амнезия была не только следствием алкогольной феерии, тут имел место *медицинский аспект*. Тебя зовут Гарри, и ты мудак, который портит жизнь лучшему человеку в твоей жизни. — Меня зовут Гарри, и я испортил тебе жизнь, — горячие слезы наворачиваются на глаза, вцепляешься в футболку Кима, человека, которого ты не помнишь, но знаешь, что он тебе очень дорог. — Это всё моя вина, моя вина. У Кима больше нет сил его утешать. — Пойдём завтракать, Гарри. Выпьешь таблетки — станет лучше. Гарри вяло ковыряет вилкой омлет, приглядываясь к каждому кусочку, будто бы Ким может его отравить. Послушно глотает таблетки и даже показывает язык, доказывая, что рот пустой. — Победоносен будет дух, пустых ночей маршрут огромный, твой милый взгляд и рот твой томный мой смысл превращают в пух. А после белыми снегами трель соловья уловит слух, меня пинали вы ногами, а я ни капли не опух. Солью прошедшее с грядущим, и жизнь, и смерть в одно сплету… Ким молча моет посуду. Самое страшное, что он начинает видеть смысл в этой белиберде… Страшно. Он сидит на полу комнаты, а ты сидишь в углу, на расстоянии одного прыжка. Головой понимаешь, что это маленькое существо ничего не может сделать огромному человеку, но страх сковывает каждую мышцу. наполнит вечер ночь интриг — Ким. Ким, прошу тебя, убери его. — Что на этот раз? — Ким не может скрыть усталость в голове. Он плохо спит, просыпаясь от каждого звука, у него пропал аппетит. На улицу выходит только когда Гарри спит, боясь найти его остывающий труп в ванной или на диване. — Богомол, здесь богомол, — тебе стыдно за свой страх, но ты не можешь его пересилить. — Где? Какой богомол? Как он мог запрыгнуть на третий этаж? И сейчас ещё слишком холодно для насекомых. У тебя снова галлюцинация, помнишь, как было с червями? Ким подходит к окну и захлопывает его. — Нет! Открой, вдруг он сам уйдет? Ким слышит шипение у себя под ногами. Зелёное нечто шевелит усиками, раскрыв надкрылки, медленно, но верно приближаясь к его ногам. Ким встаёт на табуретку. — Ты тоже его видишь? — Гарри взбудоражен, он отползает к стене и готов обороняться. Ким. Тоже. Его. Видит. Моргает. Богомола как не бывало. — Видишь, он ушёл. Его больше нет, тише, тише. Гладит Гарри по плечам и голове. Когда Гарри засыпает, ты садишься на пол в ванной и обхватываешь голову руками. Может, безумие заразно? Может, ты тоже сошёл с ума? Кажется, что ты слышишь скрежет маленьких ножек за шкафом, но просто не можешь его отодвинуть. Да и зачем, если тебе это… мерещится, видится, если это… не на самом деле. На следующее утро ты заходишь на кухню, и видишь, что все стены покрыты чем-то жёлтым. Гарри обмакивает пальцы в миску и улыбается, рисуя что-то. — Чёрт побери, Гарри…— Ты уже не способен сердиться. Ты смертельно устал. — Что это такое? — Масло, взял в холодильнике, — Гарри улыбается, как ребёнок. и ты исчезнешь через стену Самое страшное, что всё кажется логичным. А ещё тебе это убирать. Поздний вечер, Гарри вымотанный бессонницей и безумствами, спит, свернувшись калачиком. Куришь свою одну в день, еле держась, чтобы не взять вторую. Звонит телефон. Не помнишь, когда в последний раз его слышал. Кажется, месяц назад? — Вы совсем охуели? — голос офицера Викмара сложно не узнать. — Вы сколько ещё будете «болеть»? — последнее слово сочится ядом, чувствуешь его лопатками. — На самом деле, мы и правда… болеем. Точнее, Гарри болеет, и я не могу его оставить одного. — Носишься с ним, как курица-наседка? Сам не может попить лекарства или что там ему ещё нужно? — голос нервный и какой-то рваный. — Нет. Ещё вопросы будут? — Я уже заебался врать Прайсу, где вы и что. Что с ним, блять, такое? Опять ушёл в запой? Начал принимать? Что? — Кхм. Думаю, это его личное дело. — У него… психоз? Ты молчишь. Молчишь слишком долго, чтобы теперь соврать. — Ебать. Просто, блять, охуительно. Я думал, мы с этой хернёй попрощались. Он спит? — Кажется, да. — Я сейчас приду. Мы в полной, блять, жопе. Викмар действительно приходит. Открывая ему дверь, малодушно думаешь, что хотел бы оставить ему со всем этим разбираться. Коришь себя за эти мысли. Не предлагаешь кофе, только отхлёбываешь из своей кружки и устало опускаешь на стол, опираясь лбом на скрещенные запястья. — Я не знаю, что мне делать. Ему нельзя в психушку, это убьёт его. — В прошлый раз он чуть не сдох. Вытащил его с подоконника. Он решил, что может летать. Сейчас были попытки? Сердце пропускает удар. — Не было. Мы можем что-нибудь сделать? — Да. Это пиздец незаконно и пиздец как опасно. Когда последний раз он пил? — Алкоголь? На дне рождения офицера Мино, больше месяца назад. — Нужно сто реалов. Может, больше. — Найду, — тебя не волнует ни законность, ни цена, лишь бы Гарри стало легче. — Давай быстрее, если есть. Я пойду за лекарством. Не помнишь, как ищешь деньги, как отдаешь, как ждёшь, кажется, целую вечность. Всё мутное и расплывающееся, даже время. Гарри несколько раз за ночь просыпается, поишь его водой с сахаром, потом он снова засыпает. Ты спишь на кухне, уронив голову на руки. Жан приходит утром. — Вот ампулы, вот шприцы. Колоть пять дней. Там есть инструкция. Могут быть побочки. Звони мне сразу же. Эти пять дней проходят как в тумане, всё время, пока Гарри не спит, ты с ним. Вы говорите о чём-то неважном, и он наконец-то смотрит на тебя. На четвёртый день Гарри берет тебя за руку, на пятый — неловко трётся носом о твой, спрашивая, можно ли поцеловать. Его глаза приобретают осмысленность, но в них отражается страх. — Я пойму, если ты хочешь уйти. через которую проник Ким спокойно зашнуровывает ботинки, не отвлекаясь. — Я думал, мы идём вместе. — Я не об этом. Ты хочешь расстаться? — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — улыбается одним уголком губ. Ким смотрит внимательно, будто проверяя, не начался ли у Гарри бред. — Я ведь ненормальный. Доставил тебе кучу проблем. Я ведь даже не целая личность, так, осколки. — И? Гарри, ты идёшь или нет? Еда сама себя не купит. — И ты всё равно хочешь продолжать отношения? — Мне всё больше начинает казаться, что ты хочешь от меня избавиться. Не дождёшься, понятно? — Ким смеётся, показывая зубы. — Глупый. Больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Гарри прижимает Кима к себе и целует в макушку. — Я люблю тебя, — Ким выворачивается и целует его в уголок губ. — Что бы ни случилось. — Я люблю тебя. Даже если ты моя галлюцинация.