Только этот день

— Ну что, Горшок, все твои приятели тебя бросили. — Из отражения в зеркале на Мишу смотрел Шут и паскудно скалился. «Вот же рожа, — подумал Миша. — Не могли тебя, что ли, в преисподней посимпатичнее склепать?» Шут показушно пригладил усики, прошелся пальцами по бородке, покрутил головой, рисуясь, и довольно прицокнул языком. Миша усмехнулся, подумал: все равно страшилище. Шут подмигнул в ответ, будто прочитал его мысли. А может, и правда прочитал, хрен его знает. Иногда Мише казалось, что демонический уродец знал о нем подозрительно много. Но вообще Шут был прав, хотя признавать это было неприятно. Пацаны действительно сегодня его кинули. И не только сегодня, чего уж там. Миша давно просек нехорошую тенденцию. Все чаще вместо совместных попоек его приятели уныло разбредались по своим домам-норам. Предатели. Ладно Маша, она в конце концов девочка, но Мишу в последнее время не поддерживал даже Поручик. И Андрюха сливался. А ведь раньше, каких-то пару лет назад, они бухали после каждого концерта. И после репетиций. И между, и перед ними. А что теперь? Все такие правильные стали — ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Ну хорошо, на счёт жопы он лишка хватил. А вот с бухлом ведь не промазал. — Ты тоже станешь таким же скучным, — на распев произнес Шут. — Скучным и старым. Правильным. А ещё непременно продашься за лавэ и начнешь петь на заказниках. Все будет так, Горшок. Я же тебе уже показал. Миша зло скрипнул зубами. Хрен им всем. Никогда он не будет таким. Да он сдохнет лучше, чем превратится в продажное уебище. Не будет такого никогда! — Правильно, Горшок. Верно мыслишь, — поддержал Шут. — Давай поскорее заканчивай со всем этим дерьмом. — Он обвел взглядом гримерку и брезгливо поморщился. — Сколько можно тянуть кота за яйца. Поехали по твоему любимому адресу. Вмажешься и, глядишь, останешься в вечности. Продолжишь путь в окружении звёзд, как всегда мечтал. Миша хотел сказать, чтобы он завалил свой пафосный рот, но у входа в гримерку послышался звук шагов. — Мих? Ты здесь ещё? — Андрюха выглядел немного растерянным и удивленным. Словно в самом деле не рассчитывал никого уже тут застать. — Ага, здесь пока, — отозвался Миша. — А ты чего вернулся? Забыл что? Андрюха переступил с ноги на ногу. Отрицательно качнул головой. Смутился как будто. — Да нет. Решил к тебе вернуться. Ты вроде выпить предлагал. Не передумал? — О нет, Горшок! — воскликнул Шут. — Не вздумай брать этого зануду с нами. Он обломает тебе весь кайф. Пошли его в жопу. Или на хуй, думаю он будет не против. — и Шут игриво подвигал бровями. Миха мысленно велел ему заткнуться. — Не, не передумал, — ответил он Андрюхе. — Бар через улицу неплохой. Паленкой не торгуют. Можно посидеть нормально. Ты как? — Ну пошли тогда, — согласился Андрюха. — Действительно сто лет нигде не зависали. — Горшок, одумайся! — не унимался Шут. — Он не просто так за нами увязался. Свои шкурные интересы блюдет. Жопой чую. — Да заткнись ты уже, — огрызнулся Миха, накидывая поверх майки рубашку. — Это ты мне? — с недоумением спросил Андрюха. Надо же, расслышал. — Да нет, — поспешил успокоить его Миша. — Демону на плече. — Демону, значит. Андрюха ему не поверил. Но дальше с расспросами не полез. Наверное, решил, что Миша уже вмазался, вот и городит чушь. Но вот тут ошибочка вышла. Кончилось у Миши волшебное зелье. Надо к доктору ехать. Он и поедет, только немного позже. Сейчас водочкой кумар разбавит, и можно в путь. Миша давно закономерность вычислил. Если Шут крутится рядом, значит, надо за лекарством ехать. Шут не уймется, пока Миша «хмурого» по вене не пустит. Эта тварь дьявольская всегда его слабость чувствует. — Да, — совсем другим голосом, без этой бесячей картавости вождя мирового пролетариата, сказал Шут. — Все так, Горшок. Поскорее заканчивай с прелюдиями. Зачем терять драгоценное время? — Бело-голубые, будто крашенные гуашью, глаза сверкнули недобрым блеском. — Давай, Горшок, проживём эту ночь до конца! Людей в баре было мало. За стойкой так вообще они с Андрюхой устроились вдвоем. Миша решил, что сегодняшний вечер лучше продолжить водкой, но Андрюха с ним не согласился, взял себе пиво. Сперва они обсуждали сегодняшний концерт, где кто налажал, и как надо было лучше сделать. А потом Андрюха затянул свою любимую волынку: — Нам надо больше акустики, Мих. Баллады хорошо публике заходят. Вот же неугомонный. — Кому надо? Тебе? Так и говори тогда. Чо юлишь-то? Миша махнул бармену, чтоб налил ещё. Андрюха посмотрел на его стопарь с неодобрением. — Развиваться надо, согласен, — выдохнув дым после затяжки, сказал Миша. — Но твоя акустика — это шаг назад. Если не хеви, то чего-то совсем нового охота. Формат, может иной, понимаешь, да? Андрюха промолчал. Обиделся. Его всегда задевало Мишино отношение к Акустическому альбому. Но Миша не мог выдавить из себя любовь к той музыке, как не старался. Даже ради Андрюхи не мог. И плевать, что те песни сейчас знали все — от нефора до девочки с розовым плеером, Миша бы вообще свое имя с того диска убрал. Не его это была музыка, и не его тема. — Короче, — подвел он черту. — Если хочешь, можем с пацанами формат перетереть. Концепцию там обсудить. Голосование, может, замутим. Но моё мнение ты слышал. Вся эта лирика не про панк-рок. — А ты чо против баллад в панк-роке имеешь? — прищурился Андрюха. Ух, как его зацепило, аж челюсти сжал так, что желваки проступили. Правильно, злость — это хорошо. Это запал и розжиг. — Ну, смотри сюда. В смысле, слушай. — Миша поднял указательный палец вверх. — Слышишь, Алиса играет. Как её? Осеннее солнце, вроде. Вот баллада в чистом виде. И как тебе? Андрюха неопределенно пожал плечами. Но Миша все по его лицу понял. Никак. Не тронула, не заинтересовала. Хотя Алису и Кинчева они оба уважали. — А прикинь, там же почти весь альбом такой, — Миха затянулся, зажмурил один глаз, пощелкал пальцами, подбирая подходящее определение. — Пресный, во! — наконец нашёл он годное слово. — Звучание, аранжировки — все как надо. Хорошо все сделано, но ни о чем. Не цепляет. — Ты чего, Мих, бачок потёк, что ли? — засмеялся Андрюха. — Трасса — теперь вечный хит. Года три назад из каждой палатки на рынке играла. Да и не только. — Ай, иди ты, — отмахнулся Миша. — Тебе лишь бы фанатов побольше. Хоть каких, блин. — Он с силой хлопнул раскрытой ладонью по стойке. Добавил с подъебом: — Смотри, Андрюх, с таким подходом обменяешь все наши идеалы на золотого тельца. — Ты мне не позволишь, — улыбнулся Андрюха. Отхлебнул пиво и задумчиво посмотрел куда-то поверх Мишиной головы. «Можно подумать, ты меня послушаешь», — ответил ему Миша мысленно. Иногда на ум приходил странный вопрос: что Андрюха вообще забыл рядом с ним? Почему много лет назад согласился присоединиться к группе? И ответ как бы был очевиден. Но что-то все-таки Мишу терзало. Мучила его какая-то недосказанность. Поэтому начинал он к Андрюхе приглядываться. Искать непонятные знаки и намёки. Цепляться за каждое слово, чтобы уловить наконец тот самый скрытый смысл. — Ну же, Горшок, напряги извилины. — Неожиданно закрыл весь обзор соткавшийся прямо из воздуха Шут. — Ты близок к разгадке секрета Полишенеля, как никогда. Шут подергал себя за левый бубенчик на колпаке и исчез так же внезапно, как появился. Миша снова перевел взгляд на Андрюху. Над стойкой плыли последние аккорды «Осеннего солнца»: Как поминают вином и хлебом, Как провожают лето… Вот это мягкое теплое звучание ему шло. Русский рок с его меланхолией, тоской о несбывшемся и задушенным протестом принял бы Андрюху с распростертыми объятьями. Но все-таки однажды Андрюха пошел за ним, несмотря на то, что не поддерживал в полной мере панковскую идею. По правде говоря, он ее просто не понимал. Миша вкурил эту фишку почти с самого их знакомства. Однако это не помешало им объединиться и создать нечто действительно стоящее. — Куда тебя несёт, Горшок?! — возмутился над ухом Шут. — Гнал бы этого тухлого сказочника отсюда. И вообще из группы. Он тебе только мешает. — Это ты мне сейчас мешаешь, — довольно громко рявкнул Миша, забыв, что они с Шутом тут не одни. — Ты мне? — разумеется, Андрюха его услышал и принял на свой счёт. — Нет. Не обращай внимания. Это я так, сам с собой. — Понятно. — Андрюха потер переносицу и опустил глаза в пол, явно стараясь скрыть улыбку. Чужое веселье оказалось заразным, и Миша тоже заулыбался. — Веду иногда беседы с внутренним демоном, — со смехом пояснил он. — И что сейчас говорил твой демон? — Не вздумай меня с ним обсуждать! — потребовал Шут, с ненавистью глядя исподлобья. — На тебя бочку катил, — легко признался Миша. — Говорил, что ты не тру-панк. — Даже так, — судя по задорным ноткам в голосе, ни капли не обиделся Андрюха. — Ага, прикинь. Рассорить нас хотел, паскудник. Андрюха все-таки рассмеялся. Глаза у него задорно сверкнули, на щеках обозначились едва заметные ямочки, а нос смешно наморщился. Получился вылитый чувак из американской попсовой группы. Как же его? Миша напряг память. Он ведь знал. Точно знал. Однажды на витрине киоска углядел на обложке журнала. Там рядом две фотки было: они с пацанами и эти прилизанные американцы. А, ладно, фиг с ним, забыл. — Вот и я про что, Горшок, — снова подал голос Шут. — Этому смазливому красавчику не место в твоей панк-группе. Разве что в качестве принцессы. Но ты же не педик, Горшок. Пусть катится к Йоське Пригожину. Они найдут общий язык. — А мне тоже, Мих, «Чёрная метка» у Алисы больше всего нравится, — разом посерьезнев, вдруг выдал Андрюха. — Ближе как-то именно этот альбом. Он мрачноватый на мой вкус, но сейчас у них все равно лучший. «Ха, выкусил, наштукатуренный ублюдок! — с веселой злостью подумал Миша. — Тебе нас в жизни не разлучить». Андрюха — его человек, Миша всегда это нутром чуял. Да, другой он. По краю ходить по доброй воле не станет. Но и Мишу никогда не предаст. Не оставит. И всегда примет. Любым. — Объявляю вас мужем и женой. Аминь, — обрядившись в рясу священника, заунывно протянул шут и осенил пространство между ними крестным знаменем. Миша поморщился. Это был уже перебор. — Ну чо, Андрюх, — сказал он с преувеличенной радостью. — Раз мы с тобой наконец сошлись во мнениях, можно и по домам. — Кто бы мог подумать, Горшок. — похлопал в ладоши Шут. — Ты все-таки решил оставить своего прекрасного принца. То есть Князя, разумеется. Правильно. Давно пора покончить с этим дерьмом. — Он разлегся на стойке, кокетливо подперев щеку кулаком. — Прощайся с ним скорее, пока этот принц Чарминг не испоганил нам весь вечер. Брось его, говорю тебе. Пошли лучше найдём какую-нибудь стриптизершу, как ты любишь. Миша хмыкнул себе под нос. Меньше всего сейчас хотелось снимать неведомую бабу. — Как скажешь, Мих, — Андрюха выглядел несколько озадаченным — оно и понятно, но не спорил. — По домам так по домам. Только Мише надо было совсем не домой. К любимому доктору ему надо было. За любимым белым порошочком. Но Андрюха плотно на хвост сел, хрен отцепишь. Так и пришлось одного бомбилу на двоих ловить. — Это ж не твой адрес, — удивился Андрюха, когда Миша назвал бомбиле улицу и номер дома. — Не мой, — просто согласился Миша. А чо ещё он мог сказать? Андрюха все равно сразу въехал. Помрачнел, рожу состряпал недовольную. Миша отвернулся к окну. На краю тротуара стоял Шут и театрально вытирал ненастоящие слезы большим кружевным платком. Когда такси поравнялось с ним, Шут смачно высморкался в платок и помахал им Мише. Между лопаток потянуло противным холодком, под ложечкой засосало. Миша прикрыл глаза. Этот бесконечный вечер его порядком заебал. Разболелась голова, вернулась мерзкая дрожь в пальцах. Миша знал только один способ все это убрать. Жгут, ложка, вата-фильтр и хоботок иглы, присосавшийся к вене. Раньше от «хмурого» становилось легко и ненапряжно. Миша ещё помнил это ощущение мягкого полёта, хотя давно, очень давно его не испытывал. Сейчас раствор был скорее лекарством, чем способом словить кайф. Вот такая несправедливая хуйня. Андрюха поерзал рядом, и Миша покосился на него сквозь полусомкнутые ресницы. Вспомнил, как сам впервые проставил его. Можно сказать героиновой девственности лишил. Только Андрюха не подсел. Не пробрал его «хмурый». Может, оно и к лучшему. Кто бы тогда Мишу тормозил? Ну, батя с мусей не в счёт. — Может, все-таки не надо, Мих, — сказал Андрюха, когда машина свернула в знакомую арку и остановилась у перекошенных дверей в подъезд. Миша не стал отвечать, сунул бомбиле деньги и быстро вылез из машины. — Мих, погоди. — Чего тебе, е-мое?! — Терпение заканчивалось. Миша уже жалел, что позвал его с собой в бар. Слишком оно как-то тупо повернулось в итоге. — А я предупреждал, — язвительно заметил замерший у входа в подъезд Шут. — Я говорил, Горшок, что тебе с ним не по пути. — Поехали домой, Мих, — попросил Андрюха. — Наверное, прав твой батя. Подлечиться тебе надо. Перед глазами аж побелело все. — Сдурел?! Ты в наркологичке хоть раз был? Ты хочешь, чтоб я сдох, что ли?! — Да я, наоборот, хочу, чтоб ты жил! — с нажимом произнес Андрюха и посмотрел так, что все слова у Миши поперёк горла встали. — Ой-ей-ей, кажется, признанием запахло, — гадливо заулыбался Шут. — А нахрена оно тебе, Андрюх? — Миша сам до конца не отдуплял, зачем это спрашивает, что именно хочет услышать. На самом деле, что ли, признание. А готов ли он к нему? — Ты мне вроде как друг, — дернул плечом Андрюха. — За друзей обычно беспокоятся. Добра им желают, представляешь. — Какой нелепый пиздеж. — Шут по-птичьи склонил голову к плечу и закатил глаза. — Мы с тобой оба знаем, что за «просто» друзей так не переживают. «Просто» друзьям льют в уши бесполезные советы, о которых моментально забывают, а не таскаются с ними по точкам, не спасают от сторчавшихся жён и не лазают вытаскивать с крыш, рискуя собственной шкурой. — Чо ты хочешь-то от меня? — Миша не вполне осознавал, кому именно задает вопрос — Шуту или Андрюхе. Но Шут среагировал быстрее. — Я хочу, чтобы ты размазал его, Горшок! — странным механическим голосом произнес он. — Скажи вслух все, что о нем думаешь. Скажи, чтоб отвалил со своими чувствами. — Шут очень натурально изобразил рвотный позыв. — Пусть уже прыгнет если не со скалы, так хоть с ближайшей крыши. Вот потеха будет. — Я хочу сказать, Мих, — как-то обреченно произнес Андрюха. Вдруг посмотрел так прямо и бесстрашно, словно решился наконец на что-то. — Хочу сказать, что ты самый важный человек в моей жизни. Миша давно догадывался, но произнесенные вслух слова и то, как они были сказаны, зацепили его за живое и ошарашили. — Я ничего от тебя не хочу, — продолжал Андрюха, глядя одновременно и на него и сквозь него. — Просто боялся всегда, что сказать не успею. Он замолчал, будто осекся на полуслове. Повисла напряженная стеклянная тишина. Но у себя в башке Миша все-таки закончил за ним: «не успею, потому что ты умрешь». — И давно ты? — Миша не узнавал свой голос, слишком низкий и хриплый. — Давно, — не стал отпираться Андрюха. — Ещё с реставрационки. А потом он быстро шагнул вперёд, положил тяжёлую тёплую ладонь Мише на шею, притянул к себе и поцеловал. Просто прижался сухими губами к губам. Даже глаза не закрыл. Так и таращился на Мишу, не моргая. В густых предрассветных сумерках казалось, что зрачки у него широкие-широкие, почти во всю радужку. — Горшок, очнись! — заверещал, будто его режут, Шут. — Оттолкни его! А лучше врежь! Ты же не пидор! Не пидор, отстраненно подумал Миша. Так Андрюха тоже не пидор. И вот этот поцелуй у него с мужиком тоже первый. Миша дал бы голову на отсечение. Прохладный ветер обдувал голые руки, забирался под полы рубашки, но лёгкий озноб в теле был вовсе не из-за него. И не из-за кумаров. Миша чувствовал, что стоит на пороге чего-то очень важного. Остался последний шаг. Он может его не сделать, и все останется как есть. А может рискнуть и дать им обоим новую надежду. Вырвать для них у прохиндейки-судьбы сраный второй шанс, за который большинство живых и мертвых просто удавились бы. Андрюха медленно отстранился от него и шумно выдохнул. Его взгляд заметался по Мишиному лицу в поисках ответов. Расколовшаяся секунду назад реальность собралась заново, как и не было ничего. Но главное в ней изменилось безвозвратно. Миша легко подтолкнул Андрюху к стене дома пятерней в грудь и бережно коснулся другой рукой его щеки. Свежая, ещё невидимая глазу щетина кольнула подушечки пальцев. Непривычно. Щекотно. Миша почувствовал, что улыбается. Андрюха, не сводивший с него глаз, улыбнулся в ответ. Улыбка осветила его лицо, сделала очень юным и отчего-то трогательным. Их второй поцелуй получился уже не таким неловким. Андрюха торопливо облизал губы и снова подался вперед, а Миша не отшатнулся, не увернулся, хотя запросто мог. Он слышал, как заполошно бьётся у Андрюхи сердце. Хотя всякие аритмии с недавнего времени были его темой. Чувствовал, как сбоит его дыхание. И от новых, пока нераспробованных ощущений нехило вело голову. Андрюха целовал его торопливо, захлебывался воздухом и дрожал все сильнее. Его дрожь невольно передавалась Мише. Их могли увидеть. И это тоже по-особенному заводило. Конечно, в темноте трудно что-то разглядеть — лишь силуэты. Но какой-нибудь бдительной бабке хватило бы и беглого взгляда, чтобы понять, кто обжимается у стены, ведь никто из них даже отдалённо не походил на девку. Но сейчас Мишу не оторвал бы от Андрюхи даже ядерный взрыв, не то что возможный случайный свидетель. В груди плескалась такая эйфория, в крови шкалили такие эндорфины, о которых Миша даже мечтать не смел. Смесь эмоций, что он испытывал сейчас, не шла ни в какое сравнение с тем, что было раньше. Все происходило слишком быстро. Неконтролируемо. Андрюха стискивал Мишину майку на груди с такой силой, что казалось, несчастная ткань сейчас треснет и порвется. Его твердый член упирался в бедро, и целовался он все смелее, настойчивее, толкался языком в Мишин рот, ловил дыхание, тянул ближе к себе. Ощущения были странные. Миша словно просыпался от долго вязкого кошмара, и его мир, давно серый и блеклый, вновь обретал краски и смысл. Возбуждение зарождалось в голове, шло от того, как Андрюха на него смотрел, как задевал ледяными пальцами кожу на затылке, когда перебирал пряди, от того, как отчаянно и жарко зацеловывал его губы. Оказывается, он уже забыл, как это бывает, когда низ живота скручивает не болезненным спазмом от ломки, а приятным — от желания. — Секс — это скучное дерьмо, только для тупых хиппи! Как ты мог забыть, Горшок?! Ты же панк! — голос Шута звучал все глуше и тише, а его образ на периферии зрения становился прозрачным и зыбким. Нет, секс — это круто, это кайф, подумал Миша и решительно опустил руку вниз. Прижал ладонь к вздыбленному Андрюхиному паху и уверенно сжал пальцы. Его вдруг накрыло и повело, как пацана на первом свидании с самой красивой одноклассницей — кровь превратилась в огонь, возбуждением шибануло в солнечное сплетение, в вены словно впрыснули самый чистый раствор. Андрюха глухо застонал ему в шею, поддал бедрами и тоже сжал Мишин член через штаны. Они снова целовались, трогали друг друга, сталкивались носами, локтями и бедрами. Сходили с ума. Миша пил чужое дыхание, жадно глотал Андрюхины вкус и запах. Он кончил прямо в штаны в тот момент, когда Андрюха оторвался от его губ и скороговоркой прошептал: — Никому тебя не отдам. Никогда. От боли, от надежды и от любви в его голосе Мишу прошило оргазмом, как молнией, разорвало на мелкие кусочки. А Андрюха, судя по ощущениям, кончил следом, глухо и отрывисто шепча его имя. Они стояли близко-близко, и свежий предрассветный ветер обдувал разгоряченные тела, холодил остывающую кожу. Тело ощущалось лёгким, сердце в груди билось ровно и сильно — никаких перебоев. Миша водил большим пальцем у Андрюхи за ухом, цеплял кончики чуть влажных волос и крутил в голове только один вопрос: «А оно того стоило?» Ответа он пока не знал. Да и был ли он вообще? Но после того, что произошло сегодня ночью, гнетущий напряг последних лет рассеялся, так утренний туман. Поэтому когда Андрюха, отлепившись от него, заглянул в лицо и в прямо спросил: — Куда поедем? К тебе или ко мне? Миша усмехнулся и, не раздумывая, ответил: — Ко мне, конечно. Ты чо? Твои предки к такому пока не готовы. — А ещё у тебя дома, под плинтусом есть заначка, — вкрадчиво шепнул в затылок Шут. — Разбадяжишь, на худой конец, если припрет. Миша не стал с ним препираться. Ему ещё предстояло разобраться, как говорил сам Шут, со всем этим дерьмом. Путь от «хмурого» обещал быть долгим и тернистым. Но теперь Миша знал, что больше не один. Вдвоем с Андрюхой было намного легче выкарабкиваться из любой самой беспросветной жопы.