Голубоглазый демон

      «Отец меня убьёт… Я по любому попаду в ад.» — Тревис корил себя, в это время подсаживая голубоволосого парня в окно собственной комнаты. Но заходить через дверь почему-то все равно не хотелось. Из-за весящего над дверью креста ли? Так или иначе, блондин лезет вслед за ним. Благо, это не в первый раз, а потому он уже приловчился. В комнате убрано. Ну конечно, строгий отец иначе бы не позволил. На стенах иконы вместо плакатов. Салли не привычно, он словно пришёл в церковь. Впрочем, в церкви он никогда не был, так что проблем не испытывает. Мебели очень мало, даже сесть толком негде. Стол, комод, да кровать. Считай, что и всё. Зато всё стоит на своих местах. Наверное, так и должно быть у людей. Впрочем, Салли плевать, он не привередливый. Лишь бы была крыша, а остальное мелочи. А вот Тревису тревожно. А то и не удивительно: он привёл в дом незнакомого парня. И отнюдь не чтобы пить чай. Что для Фишера подростковая забава, то для Фелпса смертный грех. Святые с полок будто хмуряться. Так кажется Фелпсу. Фишер же видит в них лишь криво намалёванные рожи. Ничем не лучше плакатов в его комнате.       Салли садится на край кровати, неспешно вертит головой, закинув ногу на ногу. Тревис садится рядом, сгорбившись, опустив голову в пол, насупившись. Он уже успел сотню раз пожалеть о том, что написал ту записку. Ещё сильнее он жалел о плаксивом признании тет-а-тет. Придушил бы самого себя в тот же момент, да нельзя. Это же грех. Что же до Салли, то он, конечно же, записку принял за очередную тупую шутку. Но когда блондин выловил его после школы и с щенячьими глазами вывалил длинющее признание, будто списанное из сценария мыльной мелодрамы, то он понял: записка была не шуткой. Честно говоря, парень и сам не может себе объяснить, почему решил рискнуть, и пришёл к тому домой. Была ли это жалость? Или всё же чувства оказались неосознанно взаимными? Стокгольмский синдром или странное желание быть нужным? А может и то, и другое? Чёрт его знает. Так или иначе теперь он здесь. Сидит и ждёт дальнейшего развития. И терпения постепенно заканчивается. — Эй, ты, пока мы шли сюда, всю дорогу молчал. И чё, теперь тоже тупо молчать будешь? — Салли, не выдерживая тишины, поворачивается к Тревису, хмурится из-под протеза, надеется получить хоть какую-то реакцию. — Твою мать, я пытаюсь настроиться! — Грубо выпаливает наконец тот, а затем тихо добавляет, — Мне нужно время… Салли закатывает глаза. Он не любит тишину. Она сводит с ума. Заставляет фокусироваться на собственных мыслях и воспоминаниях. Салли не нравится испытывать это колющее чувство. Потому он действует, хотя это не особо было в его стиле, однако он опрокидывается вбок, ложась головой Тревису на колени, от чего тот раскидывает руки в стороны и поднимает голову, наконец раскрываясь. Фишер улыбается, хотя за толстой маской того и не видно. Он, увы, был на редкость дефектным, ведь не умел «улыбаться» глазами. По спине блондина катятся мурашки, а острые скулы, кажется, покрываются багрянцем. Теперь он просто не имеет права продолжать сидеть камнем, отчего становится ещё страшнее. Совладав с резким всплеском эмоций, Фелпс аккуратно кладёт одну руку на лоб протеза. Холодный и шершавый. Ну а каким он мог быть ещё? Выждав с секунду, он кладёт вторую руку Салу на грудь. Сквозь ткань чёрной толстовки чувствуется неспешное биение сердца и теплота тела. Да, это ощущение куда приятнее. И куда сильнее смущает. Вот теперь блондин точно сидел краснее красного. Салли тихо усмехается. Происходящее кажется ему милым и немного забавным. Он решает подыграть, накрывая своей рукой чужую. Ту, что лежит на груди. Худощавые бледные пальцы касаются смуглой кожи. Руки у Фишера холодные. Они всегда холодные. Он почти всегда мёрзнет, но не показывает этого. Он уже привык. А рука Тревиса тёплая, даже слегка горячая. Салли легонько сжимает чужую кисть. Блондин шумно выпускает воздух ноздрями, но не отступает, держится. Бог уже точно не простит, так что терять нечего. Его вторая рука соскальзывает с протеза на макушку. Едва оглаживает волосы. Жестковатые и ломкие. Как солома. Но почему-то такие приятные. — Можно… — Тревис резко замолкает. Просьба кажется ему слишком глупой. — Можно. — Салли не понял, что тот хотел сказать. Но всё равно ответил. Ему было слишком любопытно. Блондин аккуратно распускает хвостики. Даже слишком аккуратно, будто боиться что-то поломать. Затем ещё с минуту расправляет чужие локоны, наконец закапываясь в них. Да, так намного лучше. И стоило ему свыкнуться с ситуацией, как голубоглазый демон подливает масла в котёл, вытягивая вторую руку, касаясь ею впалой покрытой ссадинами щеки. Тревис на несколько мгновений теряет восприятие мира и, кажется, перестаёт дышать. Улыбка Фишера растёт. Глядя в карие глаза напротив ему, почему-то, становится как-то тепло в груди. Приятно. Однозначно приятно. Он аккуратно оглаживает чужую кожу, касаясь синяка под глазом, заставляя блондина тихо шикнуть. Время на секунду замирает. Салли не хочет торопиться, знает, что спугнёт. Тревис же потерян, он совершенно не знает, что делать дальше. Проходит ещё пара минут, прежде чем голубоглазый нарушает идиллию, вставая. Тревис неохотно убирает пригретые руки, неловко складывая их у себя на коленях. И зря, ведь Фишер делает очередной ход конём, обнимая блондина, прижимаясь к груди, складывая голову тому на плечо, руками обхватывая плечи. Световолосый бедняга, кажется, едва не падает в обморок, разводя руки в сторону. Кажется, что лишь хват рук Салли удерживает его в вертикальном положении. «Вдох, выдох, вдох… Сука, блять!» — Тревис пытается придти в себя. Выходит так себе. Но он пытается. Не зная куда их деть, наконец кладёт руки на спину Фишера, а затем утыкается в синюю макушку. Не ради близости, а скорее ради желания куда-то спрятать лицо. От голубоглазого пахнет пеплом. И пылью. И чем-то приторным. Судя по всему, дешёвым шампунем. Пожалуй, именно так и должен пахнуть демон. Руки Фелпса бродят по чужой спине, скользя то вверх, то вниз. Когда волнение немного отступает, его частично перекрывает сладостное, жгущее чувство. Обнимать любимого человека всё же доставляет, хотя это и грешно. А Салли будто издевается. Почти не шевелится, даже дышит неохотно. Лишь слегка покачивает головой, да стучит ногтями по лопаткам. А в это время руки блондина спускаются на талию. Тонкую, хрупкую, почти девичью. Вообще весь парень какой-то слишком худощавый и костлявый. Даже сквозь толстую ткань прощупываются позвонки. От этого как-то ещё более неловко. Салли же чувствует себя явно более умиротворенно. Что странно, ведь в последней раз его обнимала ещё мать. Но после всего того, что произошло в его жизни, он стал ко всему относится как-то сквозь рукава. В данный момент он ощущал лишь какое-то греющее причудливое чувство безопасности. Будто вот теперь он наконец-то дома. Необычно. А Тревис к тому времени решил всё же вернуть руки повыше. Видимо, страшась опустится слишком низко. Хотя куда уже ниже? Смуглые пальцы касаются белоснежной шеи. И попадают в самое яблочко. Спина Салли покрывается мурашками, а тело рефлекторно изгибается. Мерзавец всё же нащупал чувствительное место. Но демон не подаёт виду, будто то лишь боязнь щекотки. А Тревис, кажется, наконец-то вошёл во вкус, начав получать от своих деяний удовольствие, а не только чувство стыда. С интересом гладит голубые пряди, кончиками пальцев изучая каждый локон, взъерошивая и без того неухоженные волосы. На багровом лице даже на секунду является улыбка. — Мои волосы такие интересные? — И надо же было ему всё испортить! Демон. Нет, даже не так. Чёрт, самый настоящий бес. Фелпс вдруг снова впадает в ступор, перед этим испытывая мелкую неприятную дрожь. Всего четыре слова, а так больно ударили по настрою, — Ну чего ты замер? Всё же норм. Мне нравится, если что, можешь продолжать. Блондин ещё пару секунд тупит. И не удивительно, такой-то удар. Но всё же приходит в себя, продолжая эту глупую игру.       Его ноготь в который раз врезается в хлипкую металлическую застёжку. И от этого удара она вдруг слегка отходит. Тревис вздрагивает, слыша скрип металла. Его вдруг охватывает ужасное желание снять к чертям все эти застёжки. И голубоглазый вновь будто читает мысли. — А не ты ли говорил, что я страшный как смерть? — Под маской зреет зловеще-ехидная улыбка. Ну должен же он хоть немного отомстить? — Салли, блять… — Тревису аж зубы сводит. Ещё немного и треснут. — Да ладно тебе. Я же шучу, забей. Но лучше правда не надо. Но… — И снова мерзавец нащупал нужное место. Теперь настала очередь Сала волноваться. Но нет, он не собирается что-либо с этим делать. Это не в его стиле. — Но если хочешь, то валяй. Фелпс подвисает. С минуту он сидит, сверля взглядом потолок. И всё же странное чувство лёгкой эйфории, смешанное с любопытством, взяли верх над страхом и стыдом. Крепления делают «щёлк», и тяжёлая маска камнем падает вниз. В этот момент вздрагивают оба. И оба не торопятся встречатся взглядами. Но сидеть так вечно невозможно. «Ожидание смерти хуже самой смерти.» — Отец как-то сказал это. И Тревис запомнил. А потому, аккуратно положив руки на плечи Фишера, отстранился от того. И теперь уже забилось сердечко демона.       Первым, что увидел блондин, были глаза. Голубые, цвета морского бриза. Яркие и одновременно холодные. Глубокие и безжизненные. Глаза, в которых хотелось утонуть. Глаза, от которых так тяжело было оторваться. Будто изящный хрусталь, переливающийся калейдоскопом хлада и какой-то серой тоски. Сильно с этими сапфирами контрастировало остальное лицо. Глубокие шрамы, рубцы, следы от незаживших швов. «Живыми» были разве что губы, но даже здесь верхняя была рассечена в самом углу. Кончик носа был чуть срезан то ли намеренно, то ли случайно. Хотя сам нос был весьма изящен. Образцовая узкая в переносице, чуть вздёрнутая фигурка. Но, к сожалению, грубо попорченная. Впрочем, то можно было сказать и про всё остальное: за уродством шрамов виднелись мягкие, аккуратные формы: остренький подбородок, чуть впалые щёки, правильной, почти идеальной формы череп. Если бы красавица и чудовище слились воедино, то вышла бы весьма близкая по содержанию картина: прекрасная и одновременно безобразная. — Бля… — Сквозь лёгкий туман разума смог выдать Тревис. И впервые в холодных глазках демона появились эмоции. Едва заметный в движениях зрачков и век испуг. Блондин даже мог почувствовать, как его спину царапают бесовы коготки. — Да ты же ахеренный… На этом моменте, пожалуй, удивились все. Даже сам блондин был обескуражен своими эмоциями. Неужели ему правда нравится то, что он видит? Похоже, он такой же ненормальный. Стоит ли говорить, как был удивлён Фишер? Он был готов услышать любое, даже самое обидное оскорбление, но то, что он услышал, потрясло до глубины души. В груди что-то ёкнуло, а в области таза как-то неприятно зазудело. Голубоглазый тихо вдохнул, едва приоткрыв рот. — Чувак… Ты просто конченный. — Салли улыбается кончиком губ, выдавая почти шёпотом. Видеть эмоции на его лице ужасно непривычно. — Да и похуй. — Тревис вдруг немного нервно усмехается. И действительно, почему ему не должно быть похуй? Да, он любит парня. И что с того? Ему уже в любом случае нечего терять. Почему ему становится намного проще. Будто только что стёрлась какая-то грань. Он наконец осознал, что ему нравится не просто милое тело, нет. Ему нравится человек. Человек, который сидит прямо перед ним. Он двигается в его сторону медленно, но уверенно. Сначала касаясь чужого лба, чувствуя обжигающую теплоту дыхания. С головой окунаясь в хрустальные глаза. Он и сам не замечает как касается чужих губ, закидывает руки на плечи, прижимая разгоряченное тело ближе к себе, без страха ныряя в пучину синевы успевших стать любимыми глаз. Чувствовать чужой жар приятно. Ужасно приятно. Тревис плавится, мозги плывут, а конечности немеют. Всё, о чём он может будет — голубоглазый демон напротив. Демона, ради которого он готов восстать против бога. Он жмётся ближе, хотя казалось бы, куда уже ближе. Ему хочется изучить эту тьму, что приняла форму настолько прекрасную, что он даже и не пытается противостоять её гнёту, сливаясь с той в ужасно пошлом танце плоти и души. Салли же словно впервые чувствует себя живым, нужным, впервые чувствует себя человеком. Любящим и любимым. Смело отдающим себя страстной неизвестности, взамен получая теплоту, в которой он так сильно нуждается, и которую ему ещё никто не осмелился дать. По спине проходит дрожь, сердце отбивает бесчётно быстро, а душа пылает, горит, обжигается, но вновь и вновь касается пламени. «Так вот каково это… Приятно» — Последнее, что синхронно проносится в голове у обоих. Затем они отстраняются. Но лишь чтобы продолжать наслаждаться друг другом. Салли наконец может уверенно сказать, что человек напротив ему до скрипа нравится. Такой грубый на вид, растрёпанный, остроугольный и неказистый. В нём не было ничего мягкого. Он весь был острый, жёсткий. Но то лишь снаружи, а что внутри? А внутри сияющая нежность. Нежность, которой не страшно полностью отдаться. И Салли отдаётся, жмётся к груди, утыкается в пахнущую дешманским одеколоном шею, крепко обнимая, Тревис беззвучно стонет, отвечает взаимностью, оглаживая тонкие косточки, без страха падая назад, ложась на кровать. Больше не страшно. Теперь лишь приятно и горячо.

***

      Демон глядит сверху вниз. Грешник тонет в его глазах. Демон царапает душу, ласкает плоть. Грешник жмёт беса ближе к себе, касается шрамов. Демон жмурится, в которых раз падая в объятия. Белобрысый мерзавец касается рёбер, мягко оглаживает позвонки. Бестия глухо стонет, выгибается, в которых раз погружается в приятное забвение, отдаваясь на растерзание своей жертве. Жертва же неспешно погружается во тьму, более не боясь геены, наоборот, с удовольствием пожиная её плоды. Бес кротко подчиняется, лаская мерзавца, захлёбываясь в его касаниях и кротких словах, вновь и вновь испивая даруемую любовь и нежность, вкушая то, что он никогда даже не думал вкусить. Искушаясь страстью, что охватила обоих, мерзавец наслаждается безобразной изящностью демона, покрываясь мурашками от каждого его движения, окружая пошлой, но такой мягкой заботой. Демон едва не задыхается от столь резкого и неожиданного всплеска эмоций. Он даже не задумывался о том, насколько приятной может быть близость, никогда не желал подобного. Но вот он вновь прогибается подобно дикой кошке, его голос подобен мелодии. Словно сама похоть стала симфонией. Мерзавцу по душе такая музыка. Его пальцы вновь и вновь царапают чужое тело, жадно прижимают его, пока бестия покрывает его ключицы глубокими следами зубов.       Извращенный ли танец или же грехопадение. Как не назови, это было чудесно, не забываемо. Два тела ещё долго жмутся друг к другу, оглаживая и лаская чужие кудри да кости. Но приходится расстаться. Иначе никак. Иначе рассвет жестоко сожгёт эту тьму.

***

      Салли в последний раз проверяет, всё ли свое он забрал с собой. Всё. Он в последний раз смотрит на Тревиса, и его глаза загораются едва заметной искоркой. Блондин устало улыбается, напоследок обнимая голубоглазого. «Давай в следующий раз ко мне… Поспокойнее будет» — Бросает Фишер напоследок, прежде чем перелезть через окно и устремиться домой. В конце концов, уже темнеет.