disappearing

06:37am 6 месяцев до… Часовая стрелка стучала холодным звуком уходящей свободы, её нервный трепет отбивался об голодные пыльно-серые стены, выкрашенные самой дешёвой краской леденящего глаз цвета. Среди адских пустых стен ютились деревянная кровать с удивительно мягкими простынями и хлипкий светло-коричневый письменный стол с низенькой, точно кукольной, табуреточкой. Всё в этой комнатке было пропитано унынием, неимоверной душевной тоской, прожирающей месяцами каждую клетку пока ещё живого тела жильца. Среди грязи и пыли горели, мягко согревая сердце, светлые небесные звёзды на потолке. Их магия слепила, зарождала в груди сладость чувств, надежду на что-то ясное, счастливое. Но стоило тучам и ночи утащить игристые лучи солнца, мир вновь становился таким, коим его привык видеть Хенджин. В гадко-сером цвете. Точно окружающие вещицы уже изначально были выжжены на роговице исключительно этим оттенком, и как бы Хван не пытался добавить акварельных красок, но изменить черно-белую картинку действительности перед носом он был элементарно не способен. У мальчишки волосы выбелены, точно под стать больничным стенам, их стричь совсем нет сил, да и смысла уже нет. Они сильно отросли, щекотали своей длинной плечи и раздражения не вызвали, только унылость. Мыть их не хотелось, но волосы того капризно требовали, а ещё Хвану хотелось хоть немного побыть красивым, живым и таким особенным. Хенджин не отчаянный, он просто немного уставший. Уставший жить. Это такая особая категория, в которую парень сам себя распределил своим долгим острым самокопанием. Внутренности прожгло до дыр собственным гневом, неудовлетворенностью, а затем и глубоким равнодушием. Чувства не только успели сгнить в душе, но и совсем стёрлись из головы. Наигранно жить, улыбаться, пугаться, расстраиваться, радоваться, злиться — было практически невозможно. В голове словно удалился файл с эмоциями, осталось только гадкое предчувствие тошноты во время волнения, которое в последние дни проявлялось всё чаще и чаще, стоило парнишке выйти из четырёх стен собственного подвала. Там на него все глядели с жалостью, а от этого хотелось вырвать всё из груди с криками: «Я такой же! Это лишь простуда!». Но Хенджин не Данко, его судьба сыграла козырем, который оказался лишь привычной шестеркой. Он не страдает, он просто умирает. Чувствует, как внутри груди, где-то в легком прорастает сама смерть. И он её не боится, он её понимает. Она своего рода тоже хочет «жить». — Возможно, распустится, как цветы весной, знаешь ли… Как первый подснежник? — улыбается мальчишка, хрустальными глазами глядя в пустоту перед носом. — Что ты такое говоришь? — нахмурились брови где-то сбоку. Это единственная вера рядом сидит, сопит недовольно почти всегда, но сердце от этого сопения биться живее начинает, будто век свой без сомнения отживет. У детской веры черты лица невинные, ребяческие, совсем юные, а глаза медово-карие безумно умные. Такого осознанного взгляда Хенджин в своей жизни ни у кого не видел, да и увидеть уже попросту не успеет. — А что? Врачи не говорят, когда коробочка раскроется и споры по всему организму пустит. Мне бы розу в сердце хотелось, а не гнилые сгустки не раскрывшихся семян, — Хенджин оторвался от невидимой точки и перевернулся на спину, скрипя кроватью. — Зачем ты вообще об этом рассуждаешь? Ты выздоровеешь, врачи же сказали, что время ещё есть, лечение должно пройти успешно, — кривился плохим мыслям Сынмин. Хенджин вяло улыбнулся: — Я знаю, что не доживу до выпуска. Кожу током ударило, слова язык прожгли, а мозг всё не знал, как реагировать. — Джинни… — Ты только розу белую с собой возьми, я посмотрю на ваши выпускные речи, — Хван вытянул руки перед собой, закрывая играющих на потолке звёзд. День стоял солнечный, по-январски тёплый. Ветер едва колыхал деревья, в воздухе гулял колючий запах зимы, состоящий из хвои, мороза и невнятно откуда возникшего цитруса. Но через плотно закрытое окно он всё же не проникал, от чего Хенджин был в одной лишь футболке и тонких пижамных штанах. — Нет, Хенджин. Ты со мной сам пойдёшь, — начинал злиться Ким. — Пообещай мне, что будешь лечиться! — следом потребовал он. Такая уставшая улыбка всплыла на лице мальчишки с безумно бледной кожей. — У меня в легких растут цветы, а я, мать его, не волшебник. Странно… — Пообещай! — схватил друга за плечо Ким. — Обещаю, — протянул мизинец Хенджин, собираясь дать клятву. «Пусть и не смогу вылечиться», — хотелось добавить, но парень лишь плотнее сжал губы, проглотив так и не вылетевшие изо рта слова, и обменялся особым касанием с Кимом. — У меня есть новый выпуск, там статья про картины какого-то Клода Мани… Или как там его? — решил разбавить атмосферу Сынмин. — Клод Моне! Клод Оскар Моне! — подскочил с места Хенджин. — Стыдно так коверкать фамилию и имя «такого» человека, — начал жестикулировать руками он. — Ой, умник! Будешь читать или нет? — Конечно же, буду, — Хван гордо встал в позу, прилепив руки, сложённые в кулаки, к бёдрам. — Давай сюда, позорник… — Позорник? — Сынмин уже решил, что вытащит из рюкзака новенький журнал, но резко остановился. — Именно! Как можно не знать великого художника? — нахально глядел из-под челки Хенджин. — Раз ты так хорошо знаешь его биографию, то фиг тебе, а не журнал! — надул губы Ким. Парнишка хотел было уже отбросить рюкзак в другую сторону, сложив руки на груди и обижено скривив лицо, но ладони Хвана нахально потянулись за предметом интереса. — Куда ты лезешь? — отпихивал друга Сынмин. — За Моне! — подбирался к рюкзаку он, нервно отталкивая не пускающие его руки Мина. — Дай же… — Ничего я тебе не дам! — начал хохотать Сынмин, продолжая борьбу за журнал. — Сам предложил, а сейчас давать не хочешь? — возмущался Хван. — Именно! Нечего было меня позорником назвать, — отвесил лёгкий подзатыльник Хенджину он. Тот в свою очередь недовольно цыкнул, попытался выдать ответную оплеуху, но попытка оказалась тщетной, поэтому он вновь принялся тянутся за лямкой рюкзака. — Нечего было коверкать имя! П о з о р н и к! — пропел по буквам слово Хван и в последний раз попытался схватиться за лямку. Сынмин хитро захохотал, выкрикнув твёрдое: — Размечтался, неудачник! Одним резким движением Ким откинулся на кровать и отбросил рюкзак в другую часть комнаты, а Хенджин, решивший именно в этот момент внезапно дёрнуться и схватиться за лямку, потянувшись за ней, не заметил, как друг отодвинулся, и завалился прямо на него сверху. Сумка валяется где-то в другой части комнаты и, кажется, до неё уже никому нет дела. Хенджин от неожиданности замер, он ощущал, как под ним вздымается при дыхании чужая грудь, как бьется неумолимо сердце, такое целое и здоровое. Даже его ритм чувствуется иначе, живее что ли. Но самым волнительным здесь было смотреть в эти тягуче-медовые глаза, нежно сверкающие от лучей зимнего солнца. Их лица в нескольких сантиметрах друг от друга, и каждый из них двоих безумно страшится сделать движение, даже дышат они точно через раз. Хенджин тонул, задыхался. Он представлял, что именно такая смерть его и встретит, грубо обхватив руками горло. Мучительно, болезненно и совершенно внезапно. Но не предполагал, что утонуть можно так тихо, беззвучно и практически мгновенно. Точно вспыхнувшая спичка. Карие глаза, в которых таился какой-то необъяснимый смысл всей жизни человеческой, нежные персиковые губы, которые безошибочно говорили такие нужные сердцу вещи, слегка вьющиеся каштановые волосы, которые всегда сладко пахли малиной. Абсолютно всё было в Ким Сынмине идеальным. Он сам был идеалом, при взгляде на который у Хенджина колени подкашивались. Пусть и обречён подросток был на самую суровую линию жизни, но он бескрайней благодарен, что судьба позволила Сынмину стать для него другом. Взгляд хенджиновых глаз, утопившись в медовой радужке напротив, инстинктивно пал на мягкие розоватые губы, замершие в довольной улыбке. Хотелось их поцеловать, оставив горячий след себе на вечную память. И точно, желая получить разрешение на отпечаток, Хенджин вновь обращается взором к глазам. Сынмин, ощутив похожее колючее сжатие в груди, едва дыша приближается к Хвану ближе и оставляет на его губах такой сладкий, нежный поцелуй. Хенджин теряется, глядит истуканом на друга, не понимая, что сказать и что сделать. — Боже… — точно осознав, что происходит, напугался своему поступку Ким. Но извинение за свою несдержанность Сынмину прийдется отложить, ибо Хенджин примыкает к его губам, желая заполучить хотя бы ещё одну крупицу счастья. Его дыхание сжигает всю кожу, касания оставляют ожоги. Те самые метки, которые навсегда останутся на сердце, даже после его несчастной остановки. — Прости, — отрывается от желанного Хенджин. Весь изнутри сгоревший уже. Глаза невольно хочется спрятать, не видеть застывшего в изумлении Сынмина, но они, как назло, приросли к нежными чертам. Хенджин нервно отлипает от друга и спешит сползти с кровати на пол, точно бесформенная клякса, растечься где-то в углу. Но тёплая ладонь его останавливает, зарываясь в капну блондинистых волос. — Не убегай, — хрипит голосом Мин. — Давай так полежим немного? — бережно гладит по голове он. Хенджин замирает, уголками губ смущенно улыбается. Его несносно белая кожа оживает, окрашивается розовым цветом. Хван пусть и сильно смущается, но всё равно неловко возвращается и ложится рядом, головой примкнув к чужой груди. Тепло тела обволакивало Хенджина полностью, хотелось отпечатать этот момент в своей голове и переодически прокручивать, чтобы конечности не забывали это странное чувство близости. Сынмин нежно поглаживал Хенджина по голове, распутывая волосы, по спине, вырисовывая позвонки, а так же трепетно пальцем выводил по хенджиновой ладони каждую линию. И мысленно молил: «Пожалуйста, пусть твоя линия жизни будет длиннее, Джинни» 3:47pm 4 месяца до… Ветер мягко щекотал макушку, путая волосы, и дёргал в разные стороны огромную белоснежную хлопковую рубашку, надетую поверх небесной футболки. Хулиганил, но вовсе не мешал своим присутствием, лишь создавал свою особую атмосферу. Весна романтично окутывала плечи, накрывала сладким, тягучим ароматом распустившихся цветов. Хенджин, тихонько восседая на свежей недавно вылезшей из промерзшей земли траве, нежно-розовым цветом на самой тонкой кисти выводил лепестки вишни, красиво вальсирующие в воздухе всё более изящнее с каждым новым порывом неугомонного ветра. Тыльная сторона ладони чумазая, вся в светло-голубой краске. Хенджин был погружён в процесс, крайне сосредоточен. Для него в этот миг не существовало ничего, кроме шершавого холста и такой восхитительной весны. Возможно даже, самой что ни на есть последней весны. Об этом, разумеется, думать не хотелось от слова совсем. Сейчас было совсем не до зародившихся в лёгком почек сирени. Где-то совсем рядом, точно тихий сторож прекрасного, прятался в тени Сынмин. Он мирно читал очередной детектив, с мягкой улыбкой поглядывая время от времени на художника. Суть книги он давно позабыл, как и упустил нить сюжета. Киму было совершенно неважно, кто кого убил и почему. Глаза то и дело, как бегали к худощавому силуэту с отросшими белоснежными волосами. А Хенджин, ничего вокруг не замечая, писал всё то, что видели его светлые и живые глаза. Хван казался таким безмятежным и счастливым, что Сынмин невольно засмотрелся, откинув этот вшивый детективчик, который и взял с собой лишь для вида занятости. Картина была практически полностью дописана, оставались тонкие детали, но у паразитов в легких от тёплого и такого сухого воздуха вскружилась голова. Порыв дикого кашля свалился на Хенджина. Кашлянув в рукав, Хван оставил на нем бордовое пятно и, кистью нервно мазнув по холсту, перечеркнул небосклон. Кислая слеза невольна вылезла на глазах, Хенджин вытер вязкую слюну и устало взглянул на своё творение, которое было испорчено одним неважным движением. И от увиденного огорчённо застыл. Плевать ему было на алые пятна и испорченную рубашку. Ведь его творение было так же гадко изуродовано краской, как и его внутренности паразитами. — Джинни! — подбежал встревоженный Сынмин. — Ты как? — напуганно взглянул он на размазанные сгустки на рукаве. — Она испорчена, — сипел голосом Хенджин. Его сырые глаза обиженно глядели на розовую линию, испортившую весь нежный облик усердного творения. — Черт с ней, с этой картиной! — не понимал огорчения Хвана он. — У тебя рубашка в крови… — Мой труд испорчен! — возмутился Хенджин вновь. Ему хотелось изорвать всё и собственную грудь тоже. От обиды, от ядовитого неудовлетворения. — Джинни! — дернул за рубашку Сынмин, заставив парнишку наконец обратить на него внимание. Хенджин повернул голову, показав воспалившиеся глаза: — Только посмотри… Сынмин хотел его отругать, навалиться с вопросами о самочувствии, о частоте этих природных красок во время кашля. Но замер, прикусив язык. Хенджин выглядел, как та самая поломанная игрушка, которая от любого неаккуратного движения сумевшая бы сломаться. Парень вглядывается в удивительной красоты пейзаж на холсте, казавшийся таким живым и красочным, что едва ли его можно было бы отличить от настоящего светившегося свежестью вида. От розового лепестка к дереву тянется такой же розовый мазок. Сынмин призадумывается, а затем выхватывает из чужих рук кисть и дорисовывает линии от верхних лепестков к ветвям дерева. — Что ты делаешь? — хлюпает носом Хенджин. — Это их связь с прошлым. Посмотри, ты словно рисуешь их траекторию, — показывает Сынмин несколько проведённых им линий. — И правда… — зачарованно вглядывается в картину Хван, а затем возвращает себе свою кисть и принимается за работу сам. Его линии выходили более ровными, тоненькими и изящными, словно так и должно быть. Сынмин недолго простоял рядом, совершенно молча наблюдая за поведением мальчишки. Ему нестерпимо хотелось завалить парня вопросами о самочувствии, но он боялся испортить момент. Хенджин улыбался. Светился. Как никогда раньше не радовался. — Спасибо, Минни, — нежно прошептал мальчишка. — Не за что, я всего лишь подбодрил тебя, — отвечал Сынмин, изучая внешнее состояние Хвана. — Не обращай внимание на пятна, — заметив взгляд Сынмина на кровавых следах, Хенджин стащил с себя рубашку. — Семена гниют… — И часто у тебя такое? — Для этого нужно время. Так что нет, — перевёл взгляд на свою картину Хван. — Ты говорил врачу? — перебивает Сынмин. — Он сам мне сказал, что меня это ждёт. Не прогадал и не соврал колдун, — хохотнул он. Голос у Хенджина был севший с дикой хрипотцой, чем крайне нервировал Кима. Он не привык к этому, Хенджин всегда должен быть здоровым. — Может, лекарства какие-нибудь?.. — От этого нет лекарства, Минни. Я просто когда-нибудь зацвету, нужно немного потерпеть, — улыбается неясно чему Хван и отчаянный вой в глотке сдерживает. — Прекрати такое говорить! — злится Сынмин. — Прости… — слеза предательски валится, задевая родинку под левым глазом. — Не извиняйся, Джинни! — сжимает губы Ким, а рукой к щеке чужой тянется. — Ты просто не думай о плохом. Это временно, ты вылечишься, слышишь?! — стирает слезу он. Хенджин в ответ молчит, говорить не хочется, глотку разрывает. Он слезами давится и уже не только своими, но и Сынмина, так безнадежно к себе прижимающего. Руки парня впились в футболку, нервно сжимая её в кулаках. Где-то на живой траве таились алые пятна, вырывающие остатки надежды из сердца. — Я умру, если ты уйдёшь от меня, Хенджин, — сдавливая рёв, шипит Сынмин. Сердце подобно тряпичной кукле на нитки расползается, да и к тому же кто-то их бесцеремонно во все стороны тянет. Как назло, скорее распустить остатки пытается. — Поэтому я никогда не уйду, — улыбается Хенджин. Это его защитный механизм трещит, сам уже едва себя спасает, на ходу разваливается и ни черта не помогает. — Я всегда буду с тобой, Минни. Ты только помни меня… помни хотя бы моё имя. 07:37pm 2 месяца до… Пение птиц звонко отдаёт в ушах, они ловко перелетают с ветки на ветку, от дерева к дереву. Эти хрупкие создания отважно вьют гнезда, высиживают птенцов, храбро борются за еду, защищают своё и совсем не думают о том, когда им суждено будет умереть. Хорошо, наверное, не иметь мыслей, а жить только по инстинктам. Так и умирать, наверное, проще. — О чем думаешь? — освобождает от мыслей Сынмин, резво болтающий ногами. Хенджин хмыкает носом и улыбается. Исключительно той улыбкой, которую оголяет, когда больно, когда голова от вихря мыслей разрывается, а грудь парализует от ужаса, страха, отчаяния и боли. И дело здесь уже далеко не в гниющих легких. — Закат красивый, — выплёвывает первое, что приходит на ум. — Красивый… Ким знает, что он врет. Но, разумеется, не спрашивает ещё раз и не давит, лишь язык прикусывает и за плечо мальчишку обнимает. — Закат или я? — поворачивается лицом Хван. Между их лицами несколько сантиметров. Кажется, что носы и вовсе друг друга касаются. Сынмин почти не дышит. То ли спугнуть боится, то ли случайно дыханием своим развеять Хенджина по крупицам страшится. Словно тот не человек, а иллюзия из песка, плод воображения, персонаж новеллы. — Ты, — не сомневаясь отвечает Ким. — Ты самый прекрасный человек на земле, Джинни. — Думаешь? — ухмылка лезет на лицо. Парень играет, и Минни ему позволяет. — Уже сомневаюсь, — смешок валится с губ. — Неубедительно… Сынмин мягко улыбается одними уголками губ, а затем оставляет лёгкий поцелуй на кончике носа. — А так? — Наигранно, — глаза горят огнём задора. Кажется, время застыло, окостенело, позволяя им двоим упиться этим моментом сполна. Лишь солнце считает секунды, постепенно растворяясь за горизонтом и утягивая за собой рыже-розовые лучи. Сынмин целует резво, страшась упустить из рук самое сокровенное, что вообще когда-либо у него было. Хенджин отвечает. Неумело, смущенно, но искренне и со всеми чувствами, которые только мог вложить и отдать. Прекрасный карамельный закат, который существовал всегда только перед жарким летом отпечатался в памяти, как сладкий миг, приятное видение с привкусом хенджиновых губ с ароматом персика и сынминовых духов с нотками сандала. — Я тебя люблю, Джинни… — роняет искренние слова Ким. Парень своим лбом прижался к хенджиновому затылку. Его веки подрагивали, ресницы пушисто укрывали их от слез. Во рту было горько, от чего голос заметно сипел. — Ты любишь шоколадные вафли и яблочный сок. А я всего лишь привычка, — ёрзает в чужих руках Хван. — От сока и вафель я смогу отказаться, а вот от тебя — нет, — Сынмину не грустно, нет. Он просто с каждым днём всё больше нервничает, за родное каждой клеткой тела переживает. — Неправильно это всё. И ты это потом обязательно поймёшь. — И пусть, что неправильно. Если это делает и меня и тебя счастливыми, почему я должен слушать чьи-то предрассудки? — хмурит брови Ким, но Хенджин этого благополучно не видит, хоть и чувствует спиной, как напрягается обнимающее его тело. — Минутная слабость никого не сделает сильнее. — Неважно. Я тебя люблю, и мне этой любви хватит, чтобы не слышать чужое недовольство. Я счастливым быть хочу. А для этого мне ты нужен. — Ты ещё увидишь разницу между любовью и привычкой. Только не злись потом на меня за то, что я окажусь прямым синонимом ко второму. — И не подумаю, потому что ты и есть, и был, и будешь моей любовью, — Ким был абсолютно уверен в том, что говорил и его за это нельзя осуждать. Он действительно любил и действительно был зависим от своей любви. И в этом нет его вины. В этом, пожалуй, лишь его проклятье. 02:20am 1 месяц до… Звёзды, казалось, сегодня плакали. Они сверкали в небе как-то совершенно иначе, словно ещё ярче, чем обычно. Хенджин от красоты ночного небосвода радостно хохотнул, влюблённо рассматривая каждую искорку, светящуюся точку, полосу. Иногда даже дорисовывал выдуманные нити от звезды до звезды. Возможно, где-то был спутник, который парень без разбора записал в список новых звёзд. Его это не волновало, скорее восхищало, заставляя сердце неумолимо биться. Июнь тёплый. И хотя ночи всё ещё не милы к футболкам, Хван сегодня именно в ней. В сиреневой футболке на два размера больше. На ней нарисован белый единорог с розовым рогом, похожим на леденец, который когда-то давно продавался в ларьке возле любимого хенджинового парка. Сейчас ностальгии придаваться не особо хотелось. Тоска и без того проросла в его волосах, обвивая шею своими ростками. Хенджин мечтательно хлюпнул замёрзшим носом и, проморгав слезившимися глазами, уставился на улицу перед вытянутыми руками. С крыши дома город, к сожалению, видно плохо. Высокорослые деревья перекрывают весь облик городка, но отрывками можно было разглядеть соседние улицы и далекие тускло-желтые фонари. Листва шумит от легкого ветерка, Хенджин к ней прислушивается в надежде разобрать радостное послание. Но, к его огромному огорчению, ничего кроме хаотичного шипения не слышит. Сынмин всё так же лежит под боком. В крайние месяца он стал прямым дополнением к Хенджину, точно прирос, соединился с ним в одно целое, став будто второй парой рук или ног. Любая секунда, минута, всё своё свободное время Ким тратил на этого светленького парнишку, который, казалось, уже начал зацветать. Плевал Сынмин с высокой башни на свою учебу, будущее, на свои цели, которые и своими то назвать нельзя было, плевал на родителей, учителей, на всех вокруг. Мир захлопнулся в одной точке и остановился лишь на одном человеке. И этому крохотному человечку, к колючему несчастью, становилось хуже. Семена перестали гнить, они прорастают. Тело парнишки явно исхудало, лицо осунулось, но Ким выглядел всё таким же беззаботным и вроде бы счастливым. Усталость стала для него естественным состоянием, и ему было глубоко на свой вид всё равно. Вся боль и недуги уходили, стоило Сынмину оказаться рядом с цветущим мальчишкой. Тогда думать ни о чем не хотелось, хотелось просто жить. Парень утомлённо положил под голову руки, глаза стеклянно глядели в пустую высь. Пусть тело находится где-то здесь, чувствуя, как черепица врезалась в кожу своими неровными срезами, разум его уже давно покинул этот обыденный тошно-серый мир с блестящей присыпкой в форме розовых сердец в виде Хенджина. Тишина душила грудь, голову, шею. Но её от чего-то не хотелось прерывать. Ею хотелось напиться, захлебнуться. — У нас гости, — послышался радостный голос Хенджина. Сынмин медленно приподнялся на локтях, скривившись от резво впившейся в кожу рук плитки. Взглядом пробежался по ночи и заметил двух котят, нелепо взобравшихся на крышу ради тишины и покоя. Точно, как они сами. — Ну же! Идите сюда, — подзывал пушистых друзей Хван. Один зверёк был белого окраса с чёрненьким носиком. Очень ласковый и послушный. Практически сразу отозвался на зов, вальяжно зашагав навстречу к Хенджину. Второй же был более характерный и неприступный. Сливался своей шерстью с ночной мглой, был ядовито-чёрный. После долгого игнорирования всё же сдался и нехотя приблизился к Хвану. — Прям как ты, — заулыбался Хенджин, поглаживая чёрного кота за ушком. — Почему? — вскинул брови Сынмин, усевшись в позу лотоса и подтянув к себе рыжее существо. — Такую же вредину неприступную из себя строишь, хотя обниматься любишь, — светится Хван. В последнии дни Хенджин стал очень много улыбаться. Порой Сынмин боковым зрением видел, как от парня в прямом смысле слова исходил свет. Может, это была усталость, а, может, Хван действительно сверкал своей чистой душой. — Кто тебе такое сказал? — Ну вот опять, — хохотнул он. — Ты сам ко мне обниматься лезешь! — наиграно возмущался Ким. — Ты прав! — захохотал Хенджин и подобрался к парнишке, повесив в замок на нем свои руки. Сынмин в ответ вымученно улыбнулся, треща мышцами лица, и осторожно обхватил руками тельце Хвана. Рука его трепетно водила по спине, а подбородок свалился на чужое костлявое плечо. Совсем исхудал. — А говоришь, не любишь! — улыбался Хенджин, прижимаясь всё ближе. Теплом хотелось насытиться, полностью в него окутаться без страха утонуть. Внутренности прогревались от нежных касаний, оживали, трепетали и желали жить. На голове у Хенджина покоился неаккуратно сплетённый из желтых одуванчиков венок. От него приятно пахло беззаботным детством, радостью юности. — Джинни, продержись ещё… — губа дрогнула, хотелось разрыдаться. — Продержаться? — призадумался Хван. — Но я ни за что не держусь, — отстранился он. — Держись за меня, только живи, — боль уже выливалась из переполненных отчаяния глаз. — Я живу, — сверкнул рядом зубов Хенджин. — И буду жить целую вечность там, где будет трепетать чья-то память обо мне. Сынмин закусил свою губу и, отвернувшись в сторону, вновь притянул к себе Хенджина. Объятия были холодным, ледяными, точно два кубика льда столкнулись в стакане. Ким страшился разреветься, а Хенджин боялся умирать. 9:20pm 2 недели до… — Не могу поверить, что ты вывернул целое ведро попкорна, — надулся Хван. Его истощенная фигура была залита сине-красным цветом неоновых огней, рассаженных сегодня повсюду. Парень парил над землей, легкой походкой двигаясь вперёд, Ким отставал всего лишь на пару шагов, довольствуясь нежным обликом мальчишки. — Ну извини, — виновато улыбался Сынмин. — Хочешь, я куплю тебе новое и ты сам съешь его? — пытался загладить свою вину он. Хенджин резко обернулся и одним шагом сократил расстояние между ними до жалких двадцати сантиметров. Пустил свой острый взгляд прямиком на Кима, словно чего-то ожидая. — Что? — не понимал парень. — Хочешь и вату в качестве компенсации куплю? — глупая улыбка украшала милое лицо. Шум скопившегося на День Независимости народа притуплял слух, приходилось выдавливать из себя более громкие звуки, сходившие на крик. Весь парк покрыт огнями, сладкий запах ларьков с пончиками и кофе забивал нос, а веселые продавцы воздушных комков сладкой ваты и попкорна трёх видов привлекали посетителей громкими выкриками и яркими вывесками. Возникшие повсюду батуты, яркие стенды, цветочные композиции светились яркими пятнами из каждого угла, Хенджин на несколько часов и вправду позабыл о сером цвете. Сегодняшний день кто-то бесстыдно облил акриловой краской совершенно разных цветов от безудержного красного до тяжёлого синего с огромных банок. Хван был по-искренне счастлив. И счастье это хотелось продлить навсегда, навечно. — Ничего мне не нужно, — загадочно засверкал глазами Хван, отражая все огни шумных аттракционов. — Просто хочу смотреть на такого красивого тебя и всё. Сынмин прыснул смехом, пуская на свои щёки румянец. Ладонь его коснулась руки напротив. Он был нежен и предельно осторожен, точно страшился оставить хоть какой-либо след на прозрачной коже Хенджина. — Такого красивого меня? — переспросил Ким, сплетая пальцы. — Да, — не отрываясь глядел на парня Хван, а затем, подобно вырвавшейся из клетки птицы, оставил эмоциональный поцелуй на губах напротив. — Очень-очень красивого, — ответил на вопросительный взгляд он. — Пойдём на набережную, здесь слишком шумно… Подытожив свою мысль, Хенджин, по-детски улыбаясь и ловля моменты жизни, как рыба кислород, двинулся прочь из парка. Кучки народа были практически повсюду, приходилось поддаваться ритму толпы и извиваться. Серебряно-молочная гладь воды привлекала взгляд. Хенджин восхищенно замер, крепче ухватившись за ладонь Сынмина, тот понимающе погладил парнишку. Уединённое место во всем этом шумном городе казалось несуществующим, какой-то их общей выдумкой, глупым сном. — Как же красиво… — шептал Хенджин. Вдали раздавались удары резвой музыки, но сейчас она уже никак ему не мешала. Парень был зачарован покоем и прекрасным видом, который приелся уже местным жителям и просто мозолил глаза, но для Хенджина этот гадко-серый мир только начал обретать цвет, яркость. Не говорите, что его за желание быть счастливым и влюблённым накажут, изуродуют грудь. Он же просто подросток. — Смотри, это кот там? — обнимая Хвана со спины спросил Ким. Его голова устало лежала на хенджиновом плече, а рука указывала в направлении одинокого большого камня возле берега, на котором действительно восседал белёсый кот, вальяжно вымывая свои лапки. — И правда же! — засиял Хенджин. — Как он туда добрался, не залезши в воду? — Ради собственного счастья и комфорта мы готовы на многое, — тянул Ким. — Думаю, у котов так же… — Как же восхитителен этот мир! — выкрикнул в морскую гладь Хван. Сынмин тихо посмеялся именно в тот миг, когда глаза хотели вылить литры слез. Его сердце защемило от совершенно ясной и понятной для него тоски, она уже проела все его кости, прожгла до чёрных дыр всю плоть и покусала до сине-фиолетовых пятен внутренности. С этим гадким привкусом того, что сегодняшний день окажется последним их совместным днём приходилось жить, мириться и захлебываться ведрами уже пресных слез. И сейчас разрывать свою душу нельзя было, Джинни заметит. Ким прикусил внутреннюю сторону щеки и заключил руки на чужом теле в замок, носом зарываясь в молочные волосы и вдыхая такой родной сладкий запах ванили. Неясно почему, но от Хенджина всегда пахло чем-то сладким. Пусть гель для душа был с ароматом цитруса, а шампунь с ромашкой, Хенджин был пропитан особенной сладостью. И она уже давно поселилась в носу, напоминая постоянно только об одном человек, исключительно единственном. — Знаешь, я вчера очень много думал о будущем, — начал Хван, светло улыбаясь. — О твоём будущем, — в миг проткнул чужое сердце он. — Зачем ты о нём думал? Подумай лучше о своём, со мной и так всё ясно, — недовольство просочилось через сомкнутые губы. — Ты должен стать певцом, — не переставал своё повествование парнишка, не обращая внимание на нервное сопение. — Что ты такое говоришь? С чего бы мне им становится? — хохотнул Ким. — Если я пару раз зарекался, что мне эта тема нравится, то не значит, что я умею пе… Хенджин не стал его дослушивать: — Я слышал, как ты пел в кабинете музыки. Я слышал, как ты играл. Сынмин встревоженно замер, не понимая чего же он на самом деле испугался. — Ты давно стал писать песни? Раскрыть рот стало неимоверно сложно, губы словно склеились, а в голове мгновенно стало пусто. — Хенджин… — Просто знай, что тебе действительно стоит это попробовать. Когда станешь популярным, помни, кто был твоим первым фанатом! — засмеялся Хенджин и, выбравшись из тисков, повернулся к Сынмину. — Как-нибудь я спою тебе песню, которую пишу про тебя, — признался Ким. — Про меня? — расширились глаза в удивлении. — Когда? — Будь терпеливым! — рассмеялся такой реакции парень. — Она ещё совсем не написана. — Ой! Извини, но целую вечность я ждать не буду, — нахмурил брови Хван и принялся шагать вдоль морской глади под шум волн. — А я бы тебя ждал куда больше, чем вечность! — покричал Мин и принялся догонять силуэт мальчишки. Хенджин хохотал, искренне радовался таким горячим касаниям, радовался этому вечеру, этому скудному времени и звёздам. А Сынмин лишь тихо любовался своим карманным парнишкой, живым и до безумия счастливым Хван Хенджином. — Ничего себе! — восторженно прокричал Хенджин, вглядываясь в сотни ярких искр на небе. — Салют… — зачарованным был он. — Это салют, Минни, только глянь! Сынмин мягко улыбался одними уголками губ, салют его совсем не интересовал, когда перед его глазами стояло самое искреннее и сияющее ярче всех огней существо. — Хочу, чтобы этот день Независимости никогда не прекращался! — прорычал в густой небосвод Хенджин. Его руки были раскинуты в разные стороны, он словно прижимал к своей прогнивающей с каждым днём груди весь небосклон, все искрившиеся звёзды, всю Вселенную, так криво раскрашенную в этот день масленными мелками. — А я хочу, чтобы ты жил вечно, — тихо, себе под нос прошипел Сынмин. 10:12am 1 неделя до… Сынмин был нервным, крайне раздражённым и ко всему обиженным на своих родителей. Так называемое комбо из самых гадких эмоций, собравшихся сегодня в душе. Не оглядываясь по сторонам и не думая ни о чем, кроме как о Хенджине, который должен ждать его уже как пол часа в саду, Ким мчался по тротуарам, перескакивая метры своим широким шагом. Парень спешил. Его губа была искусана до янтарных бусин из-за натянутых подобно хлипкой одиночной струне нервов. Под глазами у Сынмина искусные ядовитые синяки от недосыпа. Кто-то неосторожный каждую бессонную ночь подкрашивает это место грязной краской. Парень не знает, когда он в последний раз отдыхал от вечных терзаний и волнений, и ночи тратит именно для того чтобы эти секунды просчитать без погрешностей и округлений. Важна каждая упавшая миллисекунда. И это Ким сейчас лучше всего понимал. — Хенджин! — кричит он, заметив под яблоней с книгой в руках знакомого мальчишку. Хван мгновенно реагирует, поднимает своё бледное лицо и лучисто улыбается. Мираж. — Прости, что опоздал! — Сынмин опустил руки на свои колени, тяжело дыша после бега. — Там мама и папа, они… Парень не мог нормально формулировать мысли из-за отдышки и усталости. Он и не ел ещё ничего с утра, а уже устроил себе кардионагрузку. Так самого себя изжить можно. — Не торопись. Выдохни, — понимающе оглядывал друга Хенджин. Его взгляд был свежим, взрослым и каким-то ледяным. Словно он уже давно не здесь. Словно в эту секунду лишь его тело существует, мозг ещё работает, а душа растворилась в каком-то сладком мечтании, не различая ни облик любви своей, ни остроту несчастья. — Джинни, я уезжаю! — вопил отчаянно Сынмин, завалившись на траву рядом с Хенджином. — Уезжаешь? — Да! На целую неделю… — парень зарылся в собственные ладони. — Я не могу не ехать. Родители мне попросту не позволят. — Значит… — Хенджин игриво улыбнулся, — поезжай. Голос его мягок. Хрипотца, одолевшая мальчишку с появлением первых семян в лёгких, куда-то исчезла. Звучал Хван бархатисто, нежно. — Что?! — Сынмин повернулся на друга в неверии. Тот, конечно, мог сказать что-то подобное, но Ким уже слишком к Хвану прирос, чтобы воспринимать такого рода умозаключения, как не безобидные додумки воображения. — Поезжай, если нужно. Чего ты так переживаешь? — расслабленно глядел на него Хван. — Как я могу, Джинни! — не понимал его Сынмин. — Целая неделя. Я буду в другом городе. Без тебя… — убавлял с каждым словом свой пыл он. — Всего неделя, Минни, — Хенджин нежно коснулся спутанных каштановых волос. — Тебе это будет на пользу, развеешься и отдохнёшь. — Какой отдых, когда нет тебя! — отчаянно свалился на спину он, раскинув руки и ноги в разные стороны. — От меня-то тебе и нужен отдых, — Хенджин наклонился и оставил на чужом лбу поцелуй. Губы его были сухими, шершавыми и как будто даже холодными. Возможно, это лишь так показалось, у парня жар. Сынмин грустно поглядел на мальчишку из-под своих бровей и утомлённо выдохнул, точно сдался. Он и сам понимал, что в жизни Хенджина Кима стало много, как и Хвана в его, но ничего не мог с собой поделать. — Пообещай, что не будешь грустить, — спустя недолгое молчание начал он. — Обещаю, — перебирал шоколадного цвета волосы Хенджин. — И будешь продолжать лечиться и ходить к врачу, даже когда меня нет. — Хорошо! — смешок покатился с губ. — Я серьезно, Джинни, — нахмурились брови. — Я тоже… Сынмин приподнялся на локти: — Я буду звонить тебе каждый день. — Хорошо! — вновь захохотал Хенджин. — Я буду постоянно держать телефон рядом с собой! — Я тебя люблю… — А я люблю море, — демонстративно отвернулся в другую сторону Хван. — Эй! — толкнулся в бок Ким. — Я вообще-то сказал, что люблю тебя. Хенджин мирно улыбнулся, прикрывая ладонью глаза от палящего июльского солнца и, приподнявшись на ноги, вздохнул полной грудью. Невольно сморщился от неприятного жжения, а затем тихо, едва звуча, сказал: — Я знаю, Минни. Ты моя зависимость… 04:34pm 5 дней до… Асфальт был сырым от дождя, кое-где скопились кристально-чистые лужи, в которых Ким успел разглядеть своё утомленное отражение. Ветер холодил щеки, пробуждая ото сна. В Ньют даже лето было мрачным. Сынмин приехал в этот старый домик, заполненный родственниками до краев, уже как несколько часов назад, но только сейчас смог достать мобильный из кармана и, вырвавшись из душного дома, отыскать в телефонной книжке нужный номер. Гудки гадко раздавались по ушной раковине. Трубку никто не брал, от чего волнение стало сильнее бить по вискам, нагружая и без того болевшую от шума родни голову. «Абонент временно недоступен, перезвоните позже» — прозвучало в крайний раз. Сынмин совсем разнервничался, раздраженно топнул ногой по хилой луже, пуская грязные капли себе на серые джинсы. — Почему же ты не берёшь? — рвано выдохнул он и отчаянно застонал. Сырой бордюр казался единственным местом, где мог остаться Сынмин. Дом полон своего рода тварями, точно поджидающими шанса прицепиться к умирающей плоти Кима и высосать из него остатки жизни. Парень взглянул на родную крышу и демонстративно скривился. Туда он точно не вернётся. По крайней мере, сейчас. Утопая в упадническом состоянии, Ким ещё раз набрал номер и услышал всё тот же гадкий голос, твердивший о выключенном телефоне. Сынмин сжал губы в одну тонкую линию и, положив голову на колени, спрятался в руках. Своего рода маленький домик. Раньше это безумно помогало. Когда Ким был ещё совсем ребёнком, от внешней суматохи он часто скрывался в этом домике. Там было тихо, тепло и порой даже не грустно. — Вновь сбегаешь, — слышится голос. Сынмин выбирается из своего убежища и щурясь глядит на возникшего рядом дядю. Он без зазрения совести и сомнения садится в своих светло-бежевых брюках рядом с племянником на грязный бордюр и почему-то светло улыбается своей квадратной улыбкой. — От шума прячешься? — спрашивает он, пригладив растрёпанный волосы Мина. Ким давит из себя полудохлую улыбку и роняет вялое: «угху». Дядя на это лишь хитро прищуривается и зачем-то паузу выдерживает. — И давно ты стал любимому дядьке врать? — без злобы и укора спрашивает Ким. Вопрос риторический, но Сынмин неуверенно хватает воздух в попытке что-то ляпнуть, только слова не выползают изо рта. Они замирают где-то в голове, в бешеном водовороте мыслей. — То, что у меня уже родился сын, не делает меня старпером, который только что и умеет, как воспитывать и нотации читать, — хохочет тихо дядя. Сынмин ему в ответ на это улыбается. Парень и без этих слов знает, что к нему с любой правдой прийти можно, он поймёт, поддержит. Таков он, дядя Ким Техён. — Если есть то, о чем ты хочешь поговорить, то я всегда готов тебя выслушать. Ты помнишь об этом? — в глазах тепло таится, а бескрайняя любовь в каждом слове хранится. — Помню… но вот как начать говорить, если мысли путаются, да и говорить словно не хочется? — Сынмин глядит в пустоту перед носом. — Ты начни, не думая, — перенимает привычку смотреть в выдуманное никуда Техён. — Сердце за тебя всё, что гложет и режет, расскажет. — Я не знаю, что мне делать… — неуверенно начинает Сынмин. Техён молчит, спугнуть боится, лишь голову на племянника поворачивает и внимательно к словам прислушивается. — Один человек. Очень важный для меня человек… — парень сглатывает гадкий комок в горле, — я понял это совсем недавно. — Понял, что он важный? — прощупывает почву дядя. — Да… то есть, нет. Этот человек всегда был для меня важным, но совсем недавно я понял, что он важен не просто, как друг, знакомый, а как незаменимая частица меня самого… Слова давались с трудом, Сынмин нервно теребил край футболки. Той самой, с единорогом, которую в последнее время часто таскал Хенджин. — И что же тебя гложет? Вы поругались? — Лучше бы мы просто поругались, — принялся кусать губы Ким. — Пол года тому назад я узнал, что у него рак лёгкого. Он медленно умирает у меня на глазах… — сдерживать слёзы уже нет сил, они градом сваливаются с глаз. — Боже… — тихо шипит Техён, переваривая смысл всех слов. — Без шанса на выздоровление? Сынмин нервно усмехается: — Шанс был, нам его обещали, но… — Но? — Врачи не предполагали, что болезнь будет прогрессировать так стремительно. — Неужели… — Я вижу, как ему всё хуже и хуже с каждым днём, но ничем не могу помочь. Я бесполезен, — поддаётся рыданию он, скрывая свои красные глаза в ладонях. — Нет, не говори так! Ты не бесполезен, — Техён мягко обнимает мальчишку, прижимая к своей груди. — Ты всячески поддерживаешь его, я прав? В ответ хлипкое «мгхм» через заложенный нос. — Ты скрашиваешь его дни своим присутствием, помогаешь забыть о плохом. Я уверен, он тебе благодарен и он счастлив, что кто-то есть рядом в этот тяжёлый миг, когда мир раскололся на две части: прошлое и настоящее, вместо привычных три, — дядя принимается утирать мокрые следы от слез. — Тебе тяжело, я вижу. Но поверь мне, в мире порой случаются чудеса. И твой друг сможет оказаться примером таких чудес… — пытается подбодрить Техён. Вышло пусть и криво, но Сынмин больше не разрывает грудь в рыданиях. Нос его красный, как и глаза. Рука дяди всё ещё на плече, заботливо сжимает его, говорит, что всё нормально, он может быть искренним. — Спасибо… — неуверенно роняет Сынмин. — Тут не за что благодарить. Я всего… Не успевает дядя договорить, как раздаётся телефонный звонок. Сынмин нервно подскакивает с места, глядит на знакомые буквы на экране:

Джинни~я

— Это он! — встревоженно поясняет парень. Дядя понимающе улыбается и намеривается уходить, отряхивая брюки от сырой грязи. — Эй, Техён! Ты куда ушёл? — слышится грубый голос с веранды дома. — Воздухом я дышал! — отвечает резво Техён. — Иду уже… — О! Сынминà! А мы тебя искали, — выплёвывает очередной дядя. — Что ты там…? Не успевает он договорить, как Техён его перебивает: — Оставь парнишку в покое, Намджун. Дядя быстро достигает порога дома, лучисто улыбается брату, совсем непринуждённо. Сынмин за этим молча наблюдает, пока телефон в ладони дрожит. — Пусть отдохнёт от этого шумного дома, а мы лучше пойдём выпьем за пополнение в твоей семье, — оказавшись рядом, Техён заталкивает брата обратно в дом и захлопывает за ними дверь. Сынмин недолго колеблется, точно страшится услышать что-то плохое с другого конца. Хенджин оставил уже два пропущенных. Парень нервно сглатывает вязкую слюну и, проморгав глазами, отвечает на звонок. — Джинни? — мгновенно выплёвывает Ким. — Привет, — тянет в трубке Хенджин. Голос у парнишки хриплый, ломающийся от грубого до совсем тихого, едва слышимого. Он словно очень хочет пить или только проснулся. — Как ты? — от чего-то хочется безумно разреветься. Хенджин хохотнул в своей привычной манере, от чего Сынмин невольно улыбнулся, утирая распустившийся нос. — Всё отлично. Тоскливо, правда, без твоей тушки под боком, но одеяло вроде спасает, — хрипит в трубку Хван. — А ты как? Добрался? — Я в порядке. Семья на голову давит, поэтому прячусь в луже возле дома… Хенджин смеётся. Разбивает своей искренностью все внутренности, и Сынмину от этого умереть хочется. — Может, если не показывать постоянно когти, с ними удастся найти общий язык? Они же твоя семья, — Хван улыбается, Ким это через экран чувствует. — Если я не буду показывать когти, то они расцарапают моё лицо, — позабавился своей мысли Сынмин. — Мне кажется, ты утрируешь. Миссис Ким очень мила. И вафли у неё вкусные. — Ой, — цокнул Сынмин. — Опять ты про вафли. — Ну, а что поделать? Они были слишком, — растянул буквы он, — вкусные… — и просиял довольной улыбкой. — Издеваешься, да? — смеётся Ким. — Разве что немного… Ну-ну, не дуйся только. — Как твоё самочувствие? — Сынмин бьет вопросом прямо по голове и смех с другого конца тут же растворяется. Хенджин наигранно прочистил горло, тянув молчание за все концы. И что же следует говорить? — Порядок… — сухо выплюнул он. — Что-то случилось? — это не нервозность, нет, это открытая паника. — Нет! — хохотнул Хенджин. — Ничего не случилось. Я всё ещё сонный после терапии, знаешь ли… — совсем неубедительно. — Что говорит врач? — Всё идёт, как обычно. Цвету и пахну, как пион. — Надеюсь, что так будет всегда. И процесс увядания никогда не наступит, — недовольно сопит в трубку Ким. — Так и скажи, что хочешь заделать меня вампиром! — хохочет Хван. Голос его звучит уже гораздо бодрее, живее и мелодичнее. Возможно, парень не врал, что терапия просто выпила из него все соки и он действительно в полном, разумеется, по его меркам, порядке. — Нет, просто хочу, чтобы ты прожил долгую и счастливую жизнь, — трещит лживая улыбка на лице, но стянуть её уже просто невозможно. Это ядовитое клеймо. — Долгую и счастливую жизнь? — вновь растягивает все слова Хенджин, точно смакует каждую букву на языке. — Да, долгую и счастливую вместе со мной. — Ой, ну нет, опять твои песни. Я отключаюсь! — такое слышать приятно, просто Хенджин любит создавать драму и выделываться. — Я люблю тебя, — без стеснения признаётся в очередной раз Сынмин. Хенджин улыбается, тепло его улыбки через экран ощущается. — Знаю… — раздаётся шорох где-то на другом конце. — Кто там? — пытается прислушаться к голосам Ким. — Э. — подвисает Хван, — мне нужно идти, Сынминни. Бабушка приехала, — неясно цедит он следом. — Бабушка? — удивление кусается. — Да. Мне пора, Мин… — Мы ещё созвонимся перед сном? — интересуется Сынмин и слышит оборванные гудки. Хенджин сбросил и отчего-то в груди тягостно стало. Сынмин и правда к нему прирос. Юношеская душа ростки пустила, с хенджиновым сердцем сплелась. Кажется, что скоро их первый бутон распустится. Именно тот, про который Хенджин всё время говорит. Именно тот, который почти на всех выдуманных картинах Хвана имеется. Именно тот, чей запах вокруг Джинни кружится. Парень ощущает, как огромные капли принялись валится с неба, разбиваясь об асфальт. Он замер, подобно тени, вглядываясь в чёрный экран телефона, на котором несчастно разлетелась дождевая капля. Пустота. От недавнего разговора осталась пустота. Точно пять минут назад Сынмин не улыбался, не слышал мягкого смеха, хриплого голоса, не дышал. Видение закончилось, парень очнулся ото сна. Дождь лупил во всю, изуродывая землю. Сынмин промок, на футболке ни одного сухого места, она вся прилипла к коже. С волос капает вода, а на оголенных участках бегают стаи мурашек. — Сынмин! — раздаётся мамин голос из окна. — Зайди в дом, заболеешь! — требует она. Мальчишка повинуется, шагает ватными ногами, а сам всё думает. «Ты мне что-то не договариваешь. И, очевидно, что-то нехорошее». 02:37pm 4 дня до… Ветер кусает щеки, а солнце сжигает кожу, нахально обуглив все обнаженные участки. Природная духота обвивает шею и гадко давит на пульсирующую вену. Проверят, жив ли. Сынмин устало раскачивается в гамаке, развешанном на ветках яблонь. Пожалуй, единственных яблонях во всём этом городке. В руках у него потёртая любимая книжка дяди. — Отверженные… — озвучивает название книги и о чём-то призадумывается. Книжка покоится на груди, Сынмин большим пальцем гладит шершавость корешка. Глаза его закрыты, он едва ли дышит. В мыслях своих уже давно запутан, бродит среди них, как чужак, глупый странник в чуждом мире. — Вновь прячешься? — вырывает из вихря раздумий голос. Ким мгновенно распахивает один глаз и глядит им на возникшего рядом Техёна. Он племяннику ярко улыбается, в своей личной манере, от которой невероятно тепло на душе становится. — Здесь воздух свежей, — зачем-то придумывает причину постоянного отсутствия дома мальчишка. — Да, — тянет понимающе дядя, — и воздух свежей и звуки тише, а ещё лиц почти нет… Сынмин нелепо улыбается. Техён его раскусил без труда уже очень давно, да и наслушался небось про чуждость мальчишки от семьи. И стал единственным из всех, кто понимает, не задаёт вопросы и в душу с непрошеной помощью не лезет. — Как там твой друг? — В порядке, — отвечает лениво Ким, — вроде… — Не признаётся? — серьёзный взгляд пронизывает кожу, дядя переживает. — Нет. Говорит, но кажется, что врёт. Техён в ответ молчит, слова нужные подбирает. Сложно что-то говорить, сложно пытаться поддержать и не солгать, и не приукрасить. Он такое попросту не любит, он честность поощряет и сладость лжи во благо проклинает. — Ну ничего. Пусть отмалчивается. Я, когда приеду, сразу его карту посещений потребую, — хохотнул нервно Сынмин, не дожидаясь никаких слов от дяди. Техён лишь осознано хмыкает, точно понимает и поведение такое одобряет. — Почему это твоя любимая книга? — переключает тему Ким, поднимая руку с книгой перед лицом любимого дядюшки. — Отверженные? — улыбается квадратной улыбкой. — Мне нравится её тонкость мысли. Слова — не просто составляющая бессмысленного текста, а важный элемент, сохраняющий в себе особый смысл, который по сей день откликается в моём сердце, — поддаётся воспоминаниям Техён. — И что же это за смысл такой? — От начальной точки до конечной. От материи к настоящему. К душе. Вот он истинный путь человека. — К душе? — призадумывается Сынмин. — Прочитай как-нибудь на досуге. Вещь любопытная, — гладит по голове племянника Ким, а затем отступает назад, в дом, оставляя мальчишку одни на один с собственной кашей из бесформенных мыслей. Тишина улицы бьет по ушной раковине. Сынмин открывает первую страницу книги, пробегая глазами по строчкам, а затем утопает в буквах. Телефон, покоящийся в кармане, зарокотал. Это Хенджин звонил. Вот тогда-то Ким и очнулся от поглотившей его пустоты. — Алло? — отвечает парнишка. — Привет, — слышится шёпот с другого конца. — Хенджин? Что с голосом? — приподымается Сынмин, откладывая книгу. — Мама спит, не могу шуметь. — Может, тогда позже поговорим? — хмурятся невольно брови. — Я соскучился, — рубит с размаху Хенджин. — Я тоже, — улыбка, как карамель, плавится. — Когда ты возвращаешься? Сынмин мнётся, точно сам ответ на такой лёгкий вопрос не знает. — Дней через семь? — будто спрашивает. — Через семь дней? — тускнеет огонёк в голосе Хенджина. — В лучшем случае, — перенимает на себя это дешёвое настроение Ким. — В понедельник у меня начнётся практика. — Практика? — удивляется Хван. — Ты мне про это не говорил… Надолго? — Я узнал только сегодня от Намджуна. Он на работе договорился, чтобы меня взяли на дней пять в офис, как местную секретаршу какую-то, — недовольно выдыхает парень. — Но зачем? — непонимание красиво путало волосы. — Чтобы я привыкал к пыльному обителью, который яркими буквами будет приписан мне после университета. Я ещё даже школу не закончил, а они уже нашли мне место работы. Хенджин на другом конце тяжело дышал, каждой клеточкой тела воспринимая несчастливые слова. — Ты пойдёшь, куда они тебе покажут? — хрипит голосом Хван. — Куда прикажут, да… Если быть точнее, то конкретно в руки к цифрам. — А как же музыка? Сынмин нервно усмехается, точно расслышав какую-то нелепость из уст мальчишки. — А музыка лишь в сердце и голове, Джинни… Мне не дозволено большего. — Может, стоит попробовать? — Ты сам знаешь ответ на этот вопрос, — хохотнул Ким. — Лучше расскажи, как твоё самочувствие. Теперь очередь Хенджина неуверенно играться с молчанием. — Голос стал хрипеть сильнее, но это пустяк, — трещит улыбка. — И что же врач говорит на твой «пустяк»? — хмурит брови Сынмин. — Что этого следовало ожидать? — говорит и сомневается. Сынмин тяжело выдыхает. Он всё никак не может достать свою уверенность из дальнего кармана. Кусает тревожно губы до россыпи металлических капелек. — Болезнь принялась быстро прогрессировать? — Что? — усмехается Хенджин, а затем прикусывает нижнюю губу, как провинившийся. — Она идёт в своём ритме, не переживай. А то я уже слышу, как у тебя трясётся губа… — Пожалуйста, если ты станешь чувствовать себя хуже, скажи мне, — прозвучал ли Сынмин крайне отчаянно? Именно, но это уже совсем его не волнует. Хенджин поклялся отрезать себе язык, дабы никогда не признаться в том, что лёгкие его гниют, и крайне стремительно. Эту правду не хотелось говорить даже самому себе, но Киму в особенности. Это было бы, как воткнуть нож парню между глаз, смиренно улыбаясь и покорно позволяя близкому человеку сдыхать от мнимой боли. При том, что нож этот воображаемый и видеть его могут лишь они вдвоём. Да и вообще, Хвана с Сынмином связывает многое. В особенности, общее прошлое, дружба, музыка, непереносимость шума и любовь. Она была у них одна на двоих. Порой ею хотелось вылечиться, полностью избавиться от болячек на сердце, от сгустков несобранных мыслей. Но она же по большей части всего лишь наносила ответные раны, путая мысли и сдавливая шею. Хенджин об этом невольно задумывается, вспоминая моменты, когда Минни, несмотря на адскую боль, которая непременно ожидала его, бросался к чувствам. Он был уверен в том, что делал и был в этом, пожалуй, прав. — Я люблю тебя, — в открытую признаётся Хенджин. — Что? — будто на секунду у Сынмина пропал слух и невесть что ему послышалось. — Я люблю тебя, Ким Сынмин… — такая странность слышать это. — Я тоже люблю тебя, Джинни, — лицо изображается улыбкой. Странной, но очень довольной. — Всё хорошо? — тревожится Ким. — Да, всё действительно хорошо, я просто подумал, что очень привык к тебе, — нервно посмеивается Хван. — Ты не поверишь, как я привык к тебе, — вытянув руку над головой, Сынмин принялся потягиваться в разные стороны. — Ты потерпи немного, я постараюсь приехать раньше. — Я-то потерплю, а твоя практика? — Забудь о ней, я попытаюсь договориться с дядей Намджуном об этом. Сократить дни с пяти до хотя бы трёх было бы неплохой перспективой, — гайки в голове принялись крутиться, подкидывая разного рода идеи о том, как стоит уломать эту «не ломающуюся» скалу. — Ты только дождись меня, ладно? Хенджин звонко прыскает смехом: — Ты так говоришь, будто мы в боевике перед эпичным сражением… — Я так говорю, чтоб ты не раскисал! — дуется Сынмин. — Хорошо, хорошо… — хохочет задорно Хенджин, совсем забыв о боли где-то в глотке. У Сынмина благодаря Хвану цели в жизнь, как грибы после дождя, расти начинают. Их много и все они искренние, желанные. Эти цели хочется поскорее достичь, сделать всё, чтобы счастливо прибежать к Хенджину и показать этот сладкий результат со словами: «Видишь! Я смог достичь то, о чем никогда даже и не думал. Ты тоже можешь. И вылечится, и быть счастливым, только не опускай ладони в мозолях…» 05:29pm 2 дня до… Дом трещит по швам, крыша подлетает от кипящей атмосферы внутри. Из каждого угла доносится раздражающий шёпот. Сынмин выдерживает из этого всего абсолютное ничего. Он сжимает челюсти, не желая размыкать свой рот. В последний раз он перечил своим родителям, когда был ещё совсем ребёнком и не хотел, чтобы на него надевали колючий бабушкин свитер. Сегодня был второй такой раз, но заместо этого гадкого свитера было будущее. Его собственное будущее. — Нет и точка, — злилась мать. — Это твоё будущее, о каком сокращении практики может идти речь? — она недовольно размешивала ложкой сахар в чашке. Сынмин нервно боролся под столом большими пальцами, то сжимая их, то надавливая на каждый по очереди. — Твоя мама права, Сынмин, — расслаблено вёл дядя Намджун. — Если бы было что-то действительно важное, почему ты не сможешь пройти все дни, то я бы без сомнения позволил тебе. Но, пойми меня правильно, твой друг тебя подождёт, но не практика. Твоё место просто займёт кто-то другой, — излагался он, а Сынмин от его слов в кожу ногтями выпивался. Говорит так, будто он ему отец. — А вы уверены, что ваше место мне вообще нужно? — грубо выплюнул Ким. — Что? — нервно посмотрела на сына мать. — Вы так зациклились на этом, что даже забыли спросить, чего на самом деле хочу я! — сдерживать словесную откровенность было нереально. — И чего же ты хочешь? — начинала злиться миссис Ким. — Гулять дни на пролёт с друзьями, ничего не делать и распевать песни? — сколько желчи во всем этом заметил Сынмин. — Пусть и так! Но вы обязаны спросить хочу ли я вообще быть экономистом! Хочу ли поступать туда, хочу ли работать там! Женщина звонко захохотала, сбивая с толку ребёнка ещё больше. — Ты совсем юн и не понимаешь, что потом принесёт тебе пользу, а что разрушит твою жизнь, Сынмин! — пылала раздражением женщина. — Потом нашему выбору ещё спасибо скажешь! — Именно ваш выбор будет причиной, которая и разрушит мою жизнь… — устало откровенничает Сынмин. — Нет, это твои гулянки уничтожат тебя и лишат любого будущего, которое вообще могло бы быть у тебя. Возьми в пример своего дядю, — мать указала на Намджуна. — За него сделала выбор твоя бабушка. И что с ним сейчас? Расскажи ему, Джун. Расскажи… Дядя выдерживает недолгую паузу, разглядывая свои ладони, сцепленные в пальцах и лежащие лениво на столе. — Я благодарен за такой шанс своим родителям. Если бы не они и их железная рука, не думаю, что достиг бы этих высот, которые имею сейчас, — тяжело выдыхает он. — И что же мы можем сказать о твоём другом дяде? О Техёне? — усмехается женщина, а Ким внимательно за ней наблюдает. — Он выбрал другой путь, Суа, — точно не желая говорить об этом, перебил её Намджун. — И какой же? — в очередной раз усмехается мать. И Сынмину кажется, что это у неё нервное, подобно защитной реакции. — Такой, какой нравился ему… — Именно! Он поддался своим желаниям, переругался со всеми близким людьми и уехал на несколько лет невидимо куда. Скитался, как бездомный нищий, работал в дешевых забегаловках, спал там же на крыше, потому что больше негде было, питался отходами, ибо денег ни на что, кроме как на чернила и бумагу, не хватало. Но зато он писал никому ненужные стихи, которые его и до сих пор с трудом прокормить могут! — изливалась она. — Но он хотя бы был счастлив! — протестовал Сынмин, вскакивая на ноги. — Счастлив?! — загорелась, подобно спичке миссис Ким. — Да он же… Не успела она договорить, как её перебил Намджун: — Счастье — это не только следовать своим мнимым мечтаниям и мимолетным желаниям. Техён сейчас пусть и кажется счастливым, весёлым. У него ребёнок, он вновь стал приезжать на семейные праздники, но это всё иллюзия. Он почти ничего себе не позволяет, с матерью едва ли здоровается, держит обиду в сердце. Это не счастье, это жизнь в рамках. И твои родители не хотят для тебя такого. — Человек не бросит семью, если она будет принимать его таким, какой он есть! — нервно выплёвывает Сынмин и мчится прочь под тошные крики миссис Ким. Парень не намерен это терпеть, он устал вечно следовать указательному пальцу матери. Устал делать то, что будет угодно «их выбору», их «стилю» жизни. Сейчас он без сил валится на скрипучую кровать, которую ему благополучно выделили на чердаке среди пыли и завалявшихся старых игрушек, в темноте выглядевших крайне жутко. Сынмину хотелось кричать, разнести здесь всё в знак протеста, но ни к чему хорошему это не приведёт, разве только парня заставят здесь потом всё вылизывать языком. Ким тяжело тянется за телефоном, который выключенным покоился на зарядке. Парнишка уже вторые стуки практически не отходит от мобильного, в ожидании звонка. Но всё, что он получает это: «абонент временно недоступен, перезвоните позже». И когда же наступит это «позже»? Когда на другом конце послышится родной душе смех, заставивший в миг выдохнуть и расслабленно, насколько позволяет их положение, улыбнутся. Включив телефон, Сынмин не получает ни одного сообщения от Хенджина, ни одного звонка. Экран пуст, лишь ненужные уведомления о проходящей сейчас игре любимой бейсбольной команды и несколько сообщений от одноклассников. Ким ещё раз по привычке набирает знакомый номер. «Абонент временно недоступен… перезвоните позже…» Парень томно вздыхает и откидывает телефон на кровать. Его беспричинно ледяные руки устало тянутся к глазам, чтобы охладить, те совсем слабо, но хотят выпустить слёзы, томившиеся уже достаточно долго. Тут же в дряхлую дверь раздаётся тихий стук и в проеме показывается Техён. — Я думал, ты уехал… — приподымается на локтях Сынмин. — Я задержался на пару часов, — улыбается в своей привычной манере дядя. — Я зайду? Ким в ответ лишь едва качает головой, разрешая зайти. — Я слышал крики, — начинает сходу Техён, присаживаясь на пол по-турецки. — Классика, — нехотя тянет парень, — разве нет? — и вновь заваливается на кровать без сил. — Не совсем, — усмехается дядя. — Меня в этом доме всегда недолюбливали, поэтому я терпеть не могу сюда возвращаться. Это моя история, и я не хочу, чтобы у тебя были такие же впечатления об этом месте… — Ты опоздал, — заулыбался Ким. — Я не помню ничего хорошего об этом месте. — Я знаю, что характер у твоей мамы тяжёлый, но иногда она бывает права. — Ключевое слово иногда, — начинает злиться Сынмин. Дядя сейчас не был похож на самого себя. Он будто говорил чужими речами, написанными специально, чтобы промыть мозг парню с помощью любимого дядьки. — Я понимаю, сейчас твой юношеский максимализм бьет ключом, но трезвый взгляд взрослого может действительно хорошо тебе помочь, чтобы потом ни о чем не пришлось жалеть, — лицо Техёна исказилось странной эмоцией. Что-то между дикой болью и сомнением. — Что насчёт тебя? — бьет с ноги по воспоминаниям Сынмин. — Ты жалеешь, что никого не слушал? — дядя замирает, меткость у парнишки убийственная. — Нет, но это совсем не то, о чем я мечтал и что воображал себе, — принялся рассматривать собственные пятки Техён. — Пусть, но ты делал то, чего хотело твоё сердце. — У меня не получилось делать то, что хотело моё сердце, Сынминни, — поднимает наконец взгляд на развалившегося племянника на кровати. — Но ты попробовал и не жалеешь об этом. Тогда остаётся одно, ты несчастлив? — поворачивает голову на дядю Ким. Техён призадумывается, а затем выдаёт: — Я никогда не жалел о том, что делал и, вероятно, именно такой девиз позволяет мне быть счастливым. Сынмин обрисовывает взглядом каждую черту лица дяди, точно пытаясь понять, насколько тот откровенен. — Я уже решил, что хочу, — сомневаясь в душе, тянет Ким, — чего хочет мое сердце… — добавляет следом. — Тогда не смей об этом никогда жалеть, только действуй в направлении своих целей, — сверкает улыбкой дядя и поглаживает племянника по волосам. — Спасибо, что помог мне, — шепотом признаётся Сынмин. — Спасибо, что позволил мне в очередной раз убедиться в правильности моего выбора, — договаривает он и растягивается в форме звезды на полу. Ноги его оказались под кроватью, а руки упираются в какое-то хламьё в картонных коробках. — Я тут ещё немного полежу, — поясняет он, — не хочу спускаться к этим пыльным кровососам… Ты их сильно обозлил на весь мир, знаешь ли? — Очень жаль… — смеётся Сынмин и внезапно ощущает вибрацию валяющегося под боком телефона. Рука тревожно лезет к мобильному, экран загорается и на нем сообщение. От Хвана. «этот абонент доступен для звонка» Сынмин сначала бледнеет, а затем багровеет. — Что с тобой? — улыбаясь, спрашивает Техён. — Хенджин впервые за двое суток включил телефон, — руки дрожат, сил набрать номер как будто бы не стало. — Это твой друг? — уточняет дядя, ведь Сынмин впервые за всё это время назвал его имя. — Да… — точно зомби, глядит Ким на цифры, выученного наизусть номера. — Звони тогда, — советует Техён, внимательно наблюдая за состоянием племянника. Сынмин ощущает, как сердце внутри его груди рвётся, подобно тряпичной игрушке, которую разрывают злобно на части из-за малейшей вылезшей неаккуратно нитки. Рука нажимает на вызов и на другом конце слышатся гудки. Вызов принимают спустя несколько секунд и Киму, кажется, он перестаёт существовать. — Алло? Джинни! Я не мог дозвониться до тебя двое суток! Что с твоим телефоном? — начинает сходу Сынмин. — Сынмин, здравствуй, — раздаётся женский подрагивающий голос. — Миссис Хван? — замирает в ужасе мальчишка, он действительно перестал дышать. — Где Хенджин? — сердце принялось пропускать удары. В ответ лишь чужое неровное сопение в трубку. — Миссис Хван, что с Хенджином? — хмурится Сынмин. Тяжёлый вздох на другом конце сжирает безжалостно все крупицы надежды, которую так кропотливо высаживал возле своего сердца Ким. Они просто его разыгрывают, Хенджин всего лишь отошёл в туалет и его мама сейчас об этом скажет, ведь так? Другого ответа Сынмин просто не заслуживает. — Ему… резко стало плохо и… — давится слезой женщина, — он в больнице без сознания уже вторые сутки… — выкидывает она. — Что? Почему?! — разнервничался в конец Мин. — Что говорит врач? — Никаких прогнозов. Мы не знаем сколько выдержит его сердце… Вот он, нож между глаз. Сынмин, кажется, понял, каково это умирать от внутренней боли. Мальчишка задыхается, слух отняло. Кто-то безжалостно вспорол в добавок ему брюхо, он просто истекает кровью посреди комнаты, и эту лужу алой жидкости не в способности кто-то увидеть, даже дядя Техён, встревоженно наблюдавший за смертельно побледневшем племянником. — В какой он больнице? — сжимает губы, чтобы не разрыдаться, Сынмин. — В городской, на улице Сан… Парень больше ничего не видит и не слышит. Он вообще едва ли стук собственного сердца распознаёт. Мерещится, будто оно совсем отказало. Сынмин встревожено бросает трубку и вскакивает на ноги. Глаза его стеклянно бегают по комнате, пока голова всё ещё переваривает услышанное. Собраться сейчас невозможно. Он стоит, крутя головой по сторонам. — Сынмин! — кричит дядя, хватая мальчишку за плечи. Зовёт уже, очевидно, не первый раз. — Что? — пустым взглядом смотрит на расплывшийся образ человека перед носом. — Что случилось? Что-то с твоим другом? — волнуется Техён. — Мне срочно нужно домой! — просыпается ото сна парень и бросается к своему рюкзаку, чтобы сложить вещи. — Да стой ты! — пытается остановить от спешки племянника он. — Что случилось? — вновь хватает за плечи Техён. — Он в коме, и никто ничего не может сделать! Он умирает, Техён! — выплёвывает слова Сынмин и ощущает, как из глаз ручьями текут слёзы. Дядя без слов к себе прижимает, гладит нежно по спине и позволяет выплакаться в плечо, чтобы очистить разум. Они стоят так ещё минут пять, а потом Сынмин с трудом отлипает от Техёна, пытаясь проморгаться зареванными и опухшими глазами. — Мне нужно домой… — смотрит на дядю совсем отчаявшийся и несчастный. — Я тебя отвезу, — понимает все без слов он. — К утру следующего дня будем там, — сжимает губы Техён, жалея, что раньше никак не удасться добраться. — Спасибо, — роняет тихо Ким и мчится забрасывать вещи в рюкзак. В пелене размышлений и потопленных надежд, Сынмин собирает свою сумку и уже через десять минут с шумом сбегает на первый этаж, где его благополучно ждёт дядя на диване. — Я готов, — подскакивает к Техёну парнишка. — Тебе нужно им сказать, — указывает взмахом головы на сестру, внимательно следящую за программой по телевизору. Сынмин тяжело на это вздыхает и ощущает слабое похлопывание по спине в знак поддержки. — Я уезжаю сегодня в город, — прочистив горло выдаёт Ким. — Что? — ошарашено оборачивается женщина. — Ты слышала, — пытается звучать уверенно и не разрыдаться Сынмин. — Я поеду с Техёном. — Нет, ну ты слышал? — ищет поддержку в глазах недавно вошедшего Намджуна. — У тебя практика и семья здесь… Или ты уже забылся? — злится мать. — Хенджин в больнице без сознания. Я должен срочно приехать к нему, — контролирует дыхание Ким. — Ты доктор или его личная сиделка? Будто ты не знал, что он болен… — ухмыляется женщина, а у Сынмина трещит самообладание по швам. — Мне очень жаль этого мальчика, но ты ему ничем не поможешь, если будешь крутиться возле его постели. — Ты меня не слышишь?! — открыто злится Ким. — Мой друг умирает… — по буквам произносит он, сжимая руки в кулаки до белых косточек. — Я прекрасно тебя слышу. И ещё раз повторю, что тебе не зачем мешаться под ногами. Если повезёт он выживет, если нет, то очень жаль такое юное дитя, — тянется за бокалом вина миссис Ким. — Какая же ты черствая! — не выдерживает мальчишка и ощущает тепло на щеке от покатившейся слезы. — Не стоит грубить матери из-за обычного дружка… Пойми, я беспокоюсь о тебе в первую очередь. Тебе незачем видеть эти ужасы… — Из-за обычного дружка? — усмехается нервно Сынмин. — А знаешь что, мама? Он не просто мой друг, он самый ценный человек в моей жизни. Я его люблю! И если бы ты действительно беспокоилась обо мне, то заметила бы, насколько он важен для меня. — Любишь? Ты всех любишь, Ким Сынмин. И собак, и друзей, и деревья… — Нет-нет! — подобно болванчику трясёт головой Сынмин. — Его я люблю не просто, как друга, я люблю его, как самого прекрасного человека на земле. И мне жаль, что ты никогда меня не понимала, никогда не слышала! Женщина, точно словив удар, схватилась за сердце. Её темно-карие глаза пусто глядели на сына. Сложно сказать в форме чего крутились мысли в её голове, но она была крайне ошарашена. — Ты себя хоть слышишь? — черты лица расслаблены, она не кричит и не вопит. Сынмин удивлён резкой смене настроения матери. Он сдирает с лица всю агрессию и пытается звучать уравновешенно под стать ей. — Да… Хенджин это тот, ради кого я хочу жить. Потому что он единственный, кто меня понимает и слышит. Лицо миссис Ким искажается диким оскалом, она устало усмехается, отворачиваясь в сторону. А затем вновь возвращается глазами к сыну и подобно полоумной смотрит прямо на него. — Мой сын любит парня… — вновь пускает нервный смешок она. — Мой сын любит парня! — говорит ещё громче она, не веря смыслу этих слов. Сынмин перестал понимать ее совсем. Он глупо моргает глазами, бросая короткие взгляды то на Намджуна, то на Техёна. — Мой сын — гей! — эмоционально выплёвывает она. — Намджун, скажи, что я просто чокнулась и мне привиделось, ведь мой сын сидит в комнате и готовится к экзаменам… — мать судорожно зарывается пальцами в волосы. — Это правда… — внутренняя дрожь съедает, но Сынмин стоит на своём. — Сынмин, это неправильно. Тебе это чувство кажется любовью, но на деле ты просто ценишь этого мальчишку, как друга, и жалеешь, потому что знаешь, что он болен, — налив стакан воды, произнёс Намджун, также успешно подсунув его Ким Суа. — Я не идиот, в своих чувствах разбираюсь. Я вас предупредил, что уезжаю, — раздраженно выплёвывает Мин и, схватив рюкзак, топает прочь из этого адского дома. — Я так и знала, что ты ничему хорошему его не научишь! — кричит миссис Ким своему младшему брату. — То, что произошло сейчас, исключительно плод вашего воспитания, — сквозь зубы цедит Техён. — И я здесь вовсе не при чем. — Не при чем? — усмехается она. — Ну а как же! Ты же наш цветочек Тэ-тэ, белый и пушистый. Стоило запретить тебе приближаться к моим детям. Видишь, до чего твоя мягкотелость довела, Джун?! — стреляет глазами на брата она. — Позволь ему вновь стать ближней частью семьи, Суа! — передразнивает женщина с бурлящей внутри неё желчью. Техён устало усмехается, потирая переносицу. — Я никогда не стану семьей, потому что я никогда не был для вас даже её самой мелкой частью, — уверенно выдаёт младший. — Извольте удалиться, дабы не мозолить вам глаза своим тошным присутствием, — делает короткий поклон Техён и шагает прочь. Воздух пропитан ядом. Может, отец был прав, когда говорил, что семейство Ким похоже на сплетенную из кислотных нитей сетку, и если в их идеальном ряду возникнет белая нить, она сгниет раньше, чем сумеет сформировать свой собственный узел, своё особое плетение. Сынмин устало теребил веревку на своём худи, пока дядя закидывал вещи на заднее сидение машины. Голова пуста, а в сердце химические реакции без остановки протекают. В груди утопилось абсолютно всё, от боли до обиды на самого себя. Говорить не хочется, парень слышал всё, что мать умудрилась изрыгнуть на дядю. Теперь Сынмин уверен, что тот сюда определённо точно больше не вернётся. По окну раздаётся стук, Ким отрывается от потрепанного шнурочка и глядит на силуэт Намджуна, виновато просящего опустить стекло. — Намджун что-то хочет, — тянет Ким, не понимая, что лучше сделать. Дядя поворачивается, огорчённо глядит на своего брата и с тяжелым вздохом, который ощущается буквально, как груда камней, годами висящими на шее, опускает стекло. — Есть что-то ещё, в чем я виноват? — сходу выплёвывает Техён. Он был зол и это было очень хорошо видно по его скулам. — Говори, пока я не нажал на газ… Намджун тяжело переминается с ноги на ногу, точно не знает с какой стороны подступить. — Она не со зла, — неуверенно начинает он. — Мне всё равно с каким мотивом она это говорила. Смысл слов остаётся неизменным, независимо от эмоциональной окраски, — сухо роняет слова младший брат. — Я помню, — Джун нервно сжимает рукой шею. — Если это всё, то мы спешим… — Почти… Держи, — протягивает конверт он. — Что это? — неодобрительно разглядывает белую бумагу Техён. — Деньги на бензин. Ким нервно усмехается: — Я нормально зарабатываю. Оставь лучше себе на личного дворецкого. — Я знаю, просто доберитесь в целости до города и купите на эти деньги что-нибудь нормальное поесть, — отходит от машины Намджун. — И, Сынмин, я надеюсь, что твой друг справится с болезнью… — добавляет он. — Если что-то случится, звоните. Намджун договаривает последние слова и огромными шагами достигает дома, лишь бы не услышать что-то в ответ на свои откровение. Дверь за ним закрывается и Техён ещё пару секунд невероятно холодным взглядом сверлит её, а затем с безразлично-вялым выражением лица отъезжает от этого злосчастного дома. — Что это с ним? — решает размолоть молчание Сынмин. — Это настоящий Намджун, — спокойно отвечает дядя. Его губа нервно дрогнула, он раздроблен внутри вновь. Его снова такого живого и вновь открывшегося пропустили через мясорубку. В голове проигрываются одни и те же слова. Близкие всегда давят на одно и тоже место. Просто потому что хотят, просто потому что на деле не знают, что такое любить. Сынмин молчит, губы в узкую линию сжимает, потому что сказать ему нечего. Осознание душит, парень теперь в самой острючей красе понимает, что боль часто наносят именно те, кого мы бескрайне сильно любим. От них даже быстро брошенное слово может оказаться ножом возле глотки. Любить нужно уметь, и знать, что от неё в любом случае пострадаешь. 09:11am 1ч 30мин до… Машина встревожено гудит. Техён рвёт мотор, он от силы спал часа четыре, очень спешил. Ради племянника от дороги практически не отрывался. И Сынмин ему крайне благодарен. С мамой Хенджина парень созванивался всего один раз, ещё в день отъезда, позже её телефон вновь стал недоступен. В груди едко ныло, Ким и не знал куда он едет, к больничной койке или к земле. О втором было страшно думать, но голова закручивала разные теории и самые ядовитые картинки. Техён сворачивает на нужную улицу, приближаясь к белому зданию больницы. Зубы непроизвольно принялись стучать, Сынмин терял контроль над своим телом. За последние двое суток он практически ничего не ел, от всего тошнило. Да и спал он едва ли больше самого Техёна, который всячески всю дорогу пытался поддерживать племянника, скрывая своё пораненное сердце. — Всё будет нормально. Он сильный парень, я уверен, — сжимает плечо Техён, желая привести в чувства смертельно бледного мальчишку. — А если уже поздно? — дрожит голос. — Не говори чепуху. У него сердце любящее, а значит крепкое, — ударяет кулаком в руку дядя. — Он уже небось по больнице бегает, тебе ещё придётся постараться, чтобы его догнать, — пытается успокоить он. Сынмин полудохло улыбается, а затем делает глубокий вдох. Пытается задержать дыхание на несколько секунд и ощущает, как звонко колотится его сердце, как судорожно оно работает за жизнь. — Я жду тебя здесь, хорошо? — заглядывает в глаза Техён. Ким устало роняет «мгхм», а затем вытекает из автомобиля. Ноги отчаянно трясутся, едва держат тело и нехотя передвигаются. Каждый шаг даётся Сынмину с трудом. Больничные стены волшебным своим видом сворачивали парнишке шею. Дикий приступ тошноты свалился на него, сжимая глотку и раздирая её едким жжением. Вход в приемное отделение мерещился воротами в круговорот боли и страдания. Счастливый человек сюда не заходит, а если и появляется в этих адских стенах, то никогда отсюда таким же не возвращается. Желудок связал тугой узел, Сынмину хотелось опорожнить все свои органы куда-нибудь на светло-синюю плитку. Его ноги тащились к стойке регистрации, за которой резво хлопотала молодая девушка. — Здравствуйте, — с трудом выплюнул буквы мальчишка. — Здравствуйте, чем могу помочь? — бодро спросила она и внимательно оглядела внешний вид подростка. — Вы на приём? — Нет, — сглотнул вязкую слюну Сынмин. — Хван Хенджин… в какой палате находится? — Хван Хенджин? — переспросила медсестра и принялась ввивать имя в систему данных. — Да, — утомлённо повторил Ким. — Кем вы ему приходитесь? С таким диагнозом мы пускаем только родителей и близких родственников. — Я очень близкий человек… — Понимаю, но без разрешения опекунов или документов подтверждающих ваше родство сообщить такую информацию вам не могу, — с сожалением улыбнулась девушка. — Его мать не отвечает на телефон почти вторые сутки, я мчался сюда не зная, будет ли он жив к моему приезду, поругался с собственной семьей ради этого… и сейчас вы просто не скажете номер этой чертовой палаты? — грудь Сынмина учащенно вздымалась, он едва ли держался. — Я понимаю, но таковы правила. Поймите, меня могут уволить… — Прошу вас… — скатывается склизкая слеза. Медсестра, сдавшись, опускает голову: — Палата номер 407. Это на четвёртом этаже, по коридору справа от лифта. — Спасибо, — наспех отвечает Сынмин, пытаясь нервно стереть мокрую дорожку на щеках. Он несётся к лестнице, оббегая каждую больную душу. В голове лишь одна молитва. Каждая минута, секунда убивала живые клетки внутри. Глаза застелило неясной пеленой, из-за которой ни черта не было видно, но мальчишка бежал, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось без устали, Ким был поражён, как оно ещё не остановилось от постоянной нервотрепки, в которой держал себя парень. Оказавшись на нужном этаже, Сынмин моментально находит нужную палату. Замирает перед ней, схватившись за ручку, и стоит переводя дыхание несколько секунд. Стянув в кучу все мышцы лица, Ким резко выдыхает и, расправив плечи, распахивает дверь. Солнечный свет ярко разливается по всему помещению и сразу же слепит вошедшего в палату Сынмина. Парнишка щурится с непривычки и ощущает порыв свежего воздуха, смешавшегося с медицинскими препаратами. Привыкнув к игристым летним лучам, Сынмин замечает открытое настежь окно, занавески на котором по-хозяйнически извиваются от гуляющего ветерка. Ким судорожно глазами подбирается к больничной койке. И, к самому изъедающему внутренности удивлению, никого в ней не находит. Она аккуратно заправлена, вокруг нет необходимых аппаратов, про которые наспех успела ляпнуть миссис Хван. Вещей Хенджина здесь нет от слова совсем, как и его самого. Точно никого и не было. Стерильная чистота. Первой мыслью, отогнав все дурные, было то, что он просто перепутал палаты. Да и девушка в регистратуре сразу бы сказала, что мальчишка такой не числится, что его выписали или что он… — Нет… — отчаянно роняет Сынмин. Мозг всё равно цепляется за самое гадкое. Грудь заныла, в ней возник какой-то неимоверно тяжёлый груз, из-за которого стало невозможно дышать. Лёгкие проткнуло чем-то острым. Ким схватился за горло, точно пытаясь содрать то, что мешало вздохнуть. Парень, ощущая вес своего шага, приближается к кровати. Сейчас он больше всего похож на мертвеца. Глаза заплыли, а лицо исказилось неясной чертой, которую раньше никогда и никто на нем не видел. Мальчик проводит рукой по постели. Она была свежа, только застелена, прикроватная тумбочка пуста, даже таблеток и лекарств никаких на ней нет. — Пожалуйста… нет… — мысленно умирал Ким. Как бы он не готовился принять сегодня любую дозу информации, совершенно разной наполненности, но принять это Сынмин был всё так же не в силах. Не сумев удержаться на ногах, он валиться на пол, хватаясь рукой за кровать. Хотелось кричать. Вырвать своё ноющее сердце и отдать его Хенджину, который так и норовится раствориться из его жизни. Но ни звука не падает с его губ, лишь усталые всхлипывания. Слёз уже совсем нет, они изжили себя, закончились и тоже устали. — Сынмин? — слышится тихий голосок. На секунду Киму показалось, что померещилось, что он всего-то бредит, валяясь где-нибудь на первом этаже, не сумев выпросить у медсестры информацию. Парень в неверии поднимает голову и пытается сфокусировать мыльный взгляд на вошедшем так тихо человеке. Возле двери стоит в больничной пижаме совсем тощий и бледный, но определённо точно живой Хван Хенджин. Он криво улыбается своей ясной, пусть и очень измученной улыбкой. Его медовые глаза удивлённо зацепились за своего внезапного посетителя, так испуганно подскочившего с пола на ноги. — Ты как здесь оказался? — голос слаб, но Хенджин пытается держаться молодцом, совсем не дрожит. — Джинни… — на выдохе говорит Ким и бросается к худой фигуре. — Задушишь же! — слабо смеётся Хван, хрипота стала слишком явной. — Я думал, ты бросил меня! — хлюпает носом парнишка, прижимаясь всё ближе. Страх, что всё это иллюзия, мираж, съедал здоровые клетки в мозгу. Кровь густела, не желая достигать сердца. Сынмин боялся отпустить, потерять, открыть глаза и увидеть пустоту. — Я не мог. Я же обещал дождаться тебя, — сверкал белёсым рядом зубов Хенджин. — Когда ты очнулся? — отлип от парня Ким, но из рук не выпустил, крепко держал за плечи. — Вчера… — заглядывал в глаза перед собой Хван. — Ты похудел, совсем ничего не ешь? — Без тебя аппетита нет, — Сынмин виновато ему в ответ улыбается. — Нехорошо это. У меня с собой вафли, — поднимает пакет, набитый чем-то вкусным, и слегка трясёт им, — твои любимые… Хочешь? — Ты будто знал, что я здесь. — Да, — горделиво улыбнулся Хван, — я предчувствовал, что ты рядом. Сынмин прыскает смехом и притягивает Джинни в объятия вновь. Хенджин был крошечным, через рубашку ощущались острые кости. А ещё парень весь пропах больницей, но этот запах всё равно не перекрывал естественно сладкий аромат ванили, пусть к ней и прирос такой же очевидный запах сырости. — Давай поднимемся на крышу? Меня душат эти стены. Наводят тоску, — где-то возле груди щебечет Хван. — Хорошо… — соглашается Ким, задавать вопросы он не спешит, попусту боится слышать на них ответы. Хенджин пусть и кажется бодрым и резвым, Сынмин видит, как тому тяжело, с каким усилием он поднимается по лестнице. — Может, нам следовало на улицу выйти? — тревожится за состояние друга Ким. — Мне нельзя, — обыденным тоном отвечает он, шагая всё выше. Дыхание сбито, отдышка с хрипотцой. Кажется, что мальчишка даже сдерживает порыв кашля. — Да и к тому же, на крыше вид куда лучше и людей совсем нет, — достигнув верха оборачивается на Кима Хенджин, светло улыбаясь. Сынмин на это ничего не отвечает, но, когда они поравнялись, наконец спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? — Как я могу себя чувствовать? — театрально призадумывается Хван. — Рядом с тобой невероятно хорошо! — пускает смешок следом он и оставляет быстрый поцелуй на кончике носа. — А если серьезно? — следует за прошмыгнувшем через узенький дверной проход на крышу Хеджином. — Говорю же, что хорошо, — не останавливаясь, мчится к краю подросток. — Что говорят врачи? — если спрашивать, то про всё, вплоть до самых мелочей. — Что они могут сказать, Минни? — впервые за все это время Хенджин смотрит на него недовольно. Впервые глаза его заплывают солёной пеленой. — Ты и сам знаешь, что они говорят, говорили и будут говорить… — стряхивает с глаз влагу ресницами и отворачивается к виду на город парнишка. — Я просто переживаю… Ты не представляешь, что со мной было, когда ты не брал трубки, а потом твоя мама сказала, что ты в коме… Хенджин вновь оборачивается, на лице у него привычная улыбка. Он тянет руку к Сынмину, просит, чтобы тот подошёл ближе. — Посмотри, как красиво. Июль в этом году был восхитительно хорош собой… — очаровано разглядывает картину города он. — Да… — устало соглашается Сынмин, подбираясь ближе и позволяя костлявым рукам обнять его и тощему телу прижаться к груди. — Я знаю, что тебе было тяжело. Прости, — Хенджин слышит, как у Кима бешено стучит сердце. — Просто скажи мне, если тебе плохо, чтобы я не потерял время… — Хорошо, — поворачивает голову на парня Хван, а затем тянется поцеловать. — Давай есть вафли, — отрываясь, улыбается он. Хенджин тянет Сынмина на удачно оставленную здесь лавочку, вытаскивает из пакета две ещё тёплые шоколадные вафли и одну коробку яблочного сока. — Где твои родители? — откусив вафлю, спрашивает Ким. — Папа на работе, а мама уехала за какими-то вещами. Вот привезла это и уехала, — указал на еду он. — И ты здесь один? — какая-то безалаберность родителей… — Нет, — жуёт довольно Хенджин. — Здесь много кого. Медсестры, доктора, пациенты… Я пока не успел здесь заскучать, к тому же теперь приехал ты, — на последнем слове счастливо просиял парень. — Ну да, я теперь тебе точно не дам скучать, — посмеялся тихо Ким. — Как ты так быстро справился с практикой? — Легко. Я её не проходил, — мальчишка сделал глоток сладкого сока. — Тебе позволили? — удивился Хенджин, расширив глаза. — Нет, я просто сбежал к тебе… — повседневно выдавал события, которые характерно изрезали душу. Хенджин задорно хохотнул: — Признайся, что я лишь отговорка. Ты просто сам не хотел её проходить. — Ты прав, я не хотел, — улыбался в ответ Сынмин, — но я бы её прошёл, если бы с тобой всё было в порядке. — Лгун! Ну это мы, конечно же, не проверим, — надул щеки Хенджин, а затем, скинув бумажки в пустой пакет, улёгся парнишке на колени. Ким обтер свои грязные пальцы об собственную футболку, совершенно не тревожась о том, что эти пятна, возможно, потом совсем не отстираются, и принялся заботливо поглаживать Хенджина по волосам. — Значит… — спустя длительное молчание начал Хван. — Ты решил наконец следовать своим собственным мечтам? — Наверное, — задумчиво отвечал Сынмин. Он и сам до конца не понял, что его ждёт потом. Как его запустят в дом, что скажет его мама и на что вновь промолчит отец. Ровным счетом ничего серьезного, что мог бы вообще сказать о своём будущем Сынмин. Да и голова сейчас разрывается только из-за одной темы, на которую закручиваются сотни водоворотов из мыслей. — Пожалуйста, действуй так, как хочет твоя душа, Минни. Это моя единственная просьба, — невнятно прошептал Хенджин и дотронулся своей ледяной ладонью до руки Кима. Сынмин тихо пустил улыбку на своё лицо, поглаживая большим пальцем чужую ладошку. — Я постараюсь, Джинни… Свободной рукой парень нежно перебирал молочные волосы мальчишки, который так уютно сжался на этой простенькой деревянной скамейке. Ветер сладко разгуливал между бетонными ограждениями, кусаясь за плечи, но не разрушая идиллию только их двоих. Время тревожно отстукивало секунды, предсказывая неведомо что. — Я ведь так и не спел тебе свою песню, — колол тишину Сынмин. — Значит, спой сейчас, — улыбается Хван, а сам дрожит, как осиновый лист на ветру. Мальчишка сильнее поджимает к себе колени. Его тело покрыто мелкой россыпью букашек, щекотавших неприятно кожу. Было невнятно от чего холодно, едкий сквозняк хоть и кололся, но воздух был тёплый, летний, прогревающий кости. Хенджин хотел услышать пение, мягкий голос, родные строчки. Перед глазам возникали яркими вспышками воспоминания промчавшихся дней, начиная с первой встречи в начальной школе и до самого последнего телефонного разговора. Слезливая пелена застелила веки, но Хван прислушивался, а Сынмин неуверенно начинал напивать зазубренный мотив песни. я купил тебе бриллианты и золото, но ты ненавидишь сиять я пою грустную песню, потому что это именно то, что тебе по нраву

Парень поёт, Хенджин слушает. Внимательно. Каждой клеточкой тела каждое упавшее слово впитывает, пережевывает и в груди запечатывает. давай построим дом и накупим классной одежды бог знает, это то, как мы выживаем Сынмин старается контролировать свой голос, чтобы он случайно не дрогнул, чтобы не сфальшивить, не забыть слова, которые кажется уже отпечатались на мозгу на целую вечность. Но из глаз валятся эти едкие слёзы, заливающие всё лицо и падающие с грохотом на чужую макушку. Сынмин хочет вопить, кричать, но поёт. Глотка пересыхает, а подбородок дрожит. Рука бережно гладит родную голову, другая сжимает невероятно холодную ладонь. Ким ощущает, как тяжелеет тело на его коленях, как оно каменеет, как ослабевает хрупкая ладошка, забывая, что обещала держать, но допевает песню, захлёбываясь в собственной гибели. — Прости, что не успел спеть раньше нашей с тобой вечности, — выплёвывает слова Сынмин, наклоняясь над телом мальчишки. 06:17pm 1 год спустя… Когда-то на небе проснётся новая звезда, когда-то вновь распустится сирень, когда-то выпадет огромная гора пушистого снега, когда-то дождь смоет с дороги пыль. Всё ещё будет. И Сынмин будет это встречать, улыбаться с ностальгией, ведь когда-то он этого непременно ждал. Осень обещали тёплую, лёгкие Хенджина её бы непременно полюбили бы. Джинни любил осень, ведь тогда он не знал, что такое умирать. А Минни любил зиму, ведь тогда он понял, что такое любить. Все ещё будет. Сынмин ещё обязательно полюбит, пусть и не так, как сейчас, но полюбит, как полюбил просыпаться рано по утрам. Все ещё будет. Хенджин навсегда будет молод. В тот день он зацвёл и будет цвести всю вечность. Ради него посадили в саду несколько сортов белых роз, а ещё разрисовали стены гостиной в нежно-голубой, в точности как было в его спальне в раннем детстве. Такие же распылили блёстки и мысленно добавили его первые рисунки в самом углу. Джинни на это всё мягко бы улыбнулся, влюблённо оглядел старания и счастливо поблагодарил. «Спасибо, что дарите мне причины улыбаться. От этого так легко, что не хочется не о чем думать» Все ещё будет. Будет, как никогда раньше не было… и Сынмин это знает. Кладёт бутон пышной белой розы в карман пиджака и ещё раз глядит в зеркало в прихожей. — Я веду тебя на выпускной, видишь? — улыбается Ким, ощущая, как трещит его сердце. — Вижу… — слышится где-то в сознании. Любить — это не привычка. Сынмин любил всего лишь раз, и имел всего одну привычку. И звали её Хван Хенджин — прямой синоним слова любовь.