Лебединая расправа

Театр. Этот грёбаный театр и грёбаный Петров заебали Нечаева за эти пару десятков минут уже по самое горло. Рычание вырывалось из горла непроизвольно каждый раз, как Виктор снова открывал свой рот, начиная нести что-то про то, что он собака уже, наверное, в сотый раз. И самое главное этот ублюдок видел это. Видел как майор гневно скалится, как сжимает ручку своего топора чуть ли не до хруста собственных костей и смеялся с открывающейся перед ним картины с новой силой. Искусственные крылья на спине П-3 всё это время нервно пушились. Было ощущение, что ещё секунда, и тот взлетит под самый потолок, и уже там, чуть ли не пробивая стены насквозь, кинется на ближайший динамик, что разносил противный голос по всем помещениям. Шаги тяжелым стуком обозначали его присутствие. Майор даже не пытался скрываться от толп врагов, разнося всех в пух и прах, движимый лишь на агрессии и желании наконец закончить это злоебучее задание. Черт возьми, хотелось просто поймать Виктора да хорошенько задушить того, чтобы наконец отрубился к хуям собачьим, приложить его головой об твердую поверхность пару раз, дабы сдвинувшиеся в край мозги встали на место, заставить его кричать так, чтобы он сорвал свои голосовые связки и не смог больше произнести ни единого слова— —Товарищ майор, вам не кажется, что уничтожая все, что видите на своем пути, вы лишь задерживаете задание? Чем быстрее мы доберемся до Петрова, тем лучше. Ход его мыслей прервал чуть менее раздражающий голос из левой руки. От Нечаева послышался до жути усталый вздох. Признавать вслух он того не собирался, но возможно ХРАЗ всё-таки был прав. Однако, он просто не мог с собой ничего поделать. Если не выпустить пар прямо сейчас, вероятность того, что он самолично не убьет предателя понижалась на десяток процентов так точно. Правая рука непроизвольно сжалась еще сильнее, а после послышался характерный лязг от столкновения железной руки вовчика с почти такими же твёрдыми перьями. Сергею хватило пары секунд, чтобы развернуться и снести голову роботу всего за пару ударов. Всё же хорошо, что Сеченов решил не делать крылья слишком похожими на настоящие, отказываясь от имитации пуха и оставляя перья такими же твердыми(может, вставить одно из них прямо в глотку Петрову?..) —Да блять, ХРАЗ, я не могу уже. Лишь только я слышу его голос— подстать майорской речи, по театру снова разнесся заливистый смех Виктора, отчего мужчина со всей силы сжал зубы, чуть ли не скрипя ими—так мне сразу же хочется свернуть ему шею нахуй. А подводить Дмитрия Сергеевича снова я не намерен. Более перчатка отвечать ничего не стала, тактично замолкая дабы еще больше не нервировать и так взведённого Сергея. Ещё пара часов прошли в таком же бешенном темпе. Откуда в этом здании было настолько много железных мудаков можно было только гадать. Агент уже порядком измотался от всего этого. На ногах его поддерживал разве что адреналин, нескончаемо гоняемый покругу да ХРАЗ, что так любезно старался притупить его чувства. Конечно, сам ИИ был против этого, по крайней мере в таком большом количестве, начиная как обычно занудствовать о том, какие последствия могут быть после того, как он перестанет это делать. Но когда черт возьми Нечаев слушал его полностью в последний раз? Самое главное, что это было эффективно и агрессия больше не давила так сильно на виски, давая парочке вовчиков шанс на восстановление, а култышам пожить ещё немного перед тем, как он убьет их на обратном пути. Наконец-таки, спустя столько зря потраченного времени, Сергей заходит в зал и о неужели! Он блять наконец-то видит блядского Петрова, что с максимально довольной улыбкой быстро оглядывает того с ног до головы, а после ловко уворачивается от едущей на него роботизированной куклы. —Неужели наш пёс смог найти свою цель? Как-то слишком много времени для идеально дрессированной шавки, твой хозяин Сеченов наверное так недоволен!— Виктор звонко смеётся; белоснежные крылья, что так сильно выделяются на фоне этого мрачного места легко приоткрываются. С них не слетает ни единого пера или кусочка пуха-инженер даже в такое безумное время умудрился позаботиться о них. Хотя, оно и ясно. Его крылья-последняя дорогая ему вещь, что осталась с ним. Лариса, его прекрасная Лариса, лучик света в этом пиздеце, что не давал ему полностью упасть в пучину безумия и отчаяния после потери возможности летать просто ушла от него. Бросила его, поверив в россказни цепного пса, оставляя в полном одиночестве. Петров распинается обо всём довольно долго. Снова тянет время до неизбежного. В данный момент он ощущает себя пророком, что ставит глупца на истинный путь. В голове невольно всплывает стихотворение Пушкина и программист усмехается. Осталось только отнять его крылья, и тогда бога глас к нему взовёт так точно. Нечаев же не стесняется ругаться благим матом. Голова кружится от кукол, что ездят по кругу не переставая. Глаза неприятно режут белые перья, что выглядят слишком чисто и невинно во всей этой ситуации. Хочется запачкать их, сделать их такими же уродливыми как и их обладатель. Так чтобы лишь при взгляде на них было видно всё черствое нутро. Непроизвольно вырывается очередное рычание, что прерывается сразу, как в него летит коробочка с кольцами. Недоуменный взгляд падает на Виктора, а тот лишь довольно улыбается, окончательно смирившись со своей участью. Руки разводятся в стороны, крылья открываются во всю длину, закрывая большую часть обзора за спиной Петрова. А после тот начинает медленно падать назад. Занавес. Это слово, произнесённое с чужих губ подействовало словно спусковой крючок. Нечаев пулей подлетает к падающему телу, толкает его в бок. Лезвие проносится над самой макушкой майора. Инженер округляет глаза в удивлении, а после болезненно стонет после не самого приятного падения на спину. Крылья прошибла лёгкая судорога, заставившая его лишь больше сморщиться. Рот пару раз открывается и закрывается, и мужчина уже собирается крыть агента благом матом, попутно приподнимаясь на локтях и осторожно складывая крылья, однако ему не дают этого сделать. Сергей действует быстро. Всего в пару секунд Петров оказывается прижатым лицом к полу, а его руки максимально заводятся за спину, вызывая недовольное шипение. —Ну всё, допрыгался лебедок ебучий.— Майор рыкает, вжимая тушу под собой в пол ещё сильнее при каждой попытке сопротивления. По телу разливается приятное тепло победы. Однако полностью насладиться этим не дают. Голосовые связки у Виктора остались в полной целости и сохранности и походу специально, дабы насолить ещё больше, тот просто без остановки начинает над ним конкретно издеваться. Смеётся пуще прежнего, брызжет всевозможными синонимами к слову "собака", трепещет крыльями словно попугай в клетке. Злоба снова клокочет где-то в горле и Нечаев не выдерживает, грубо хватает того за крыло, вызывая громкий вздох, а после сжимает то со всей силы, слушая как Петров наконец-таки перестаёт возиться и замирает, однако крыть п-3 оскорблениями не перестаёт. —Ублюдок! Убери от них свои грязные вонючие лапы, ты их запачкаешь! Псина, блять, блохастая! И Сергей молчит. Задумчиво треплет пух большим пальцем. В голове клокочат самые разные эмоции, и он не может определить что точно чувствует. Однако он может с лёгкостью понять свои желания. И сейчас тот больше всего на свете желает, чтобы Петров просто заткнулся. Замолчал хотя бы на пару часов, перестал извиваться в его руках словно гадюка, будто бы это даст хоть что-то. —Ты можешь уже просто заткнуться, ебучие пироги?— Крыло сжимают с большой силой и Виктор напряжённо вытягивается. Впервые за долгое время ему действительно не по себе. Он уверен, что Нечаев сможет сломать его пернатую конечность с лёгкостью и при этом даже не дёрнется. И Нечаев прекрасно ощутил эту перемену. Проявление чужого страха вскружило голову. Ярость, раздражение и агрессия, что всё это время были где-то далеко в груди стали прорываться наружу, бурля в горле словно раскалённая лава. Дмитрий Сергеевич говорил доставить Петрова живым, но он никогда не упоминал, в каком состоянии и виде. Да..да. Он сможет наконец-то заткнуть этого уёбка. Заставить умолять его остановиться и заставить жалеть, что он и вправду не умер несколько минут назад. Глаза наполнились страшным блеском и не церемонясь, П-3 делает резкое движением с чужим крылом под неестественным для него углом. Слышится оглушительный хруст, а после пронзительный визг Виктора. На лице невольно проявляется оскал. Как же блять хорошо. —Ты совсем больной?! Что ты творишь блядская пси— Недовольство прерывается очередным вскриком, когда конечность снова с силой гнут куда-то в сторону, слушая оглушающий хруст чужих костей. От яркой боли из глаз чуть ли не брызжут слёзы, но инженер пока-что сдерживается. Закусывает свою губу до крови, заполняет ей рот, а после выдыхает железный запах вместе с очередным вскриком. Майор жадно втягивает носом воздух. Запах крови дурманит ещё больше. Он ощущает себя хищником, растягивающим момент убийства жертвы до последнего, желая перед этим немного поиграться. Но тот даже не пытается сопротивляться этому. Просто не может. Рука тянется к топору, и неожиданно Сергей отпускает Петрова, отходя чуть дальше. Виктор прокашливается после череды криков, укладывает слегка дрожащие руки рядом с собой, а после пытается подняться хотя-бы на колени. У него это выходит, тот жалко упирается ладонями в пол, тяжело дыша. Крылья расстелены по бокам. Было видно, как они отличались друг от друга. Пока правое до сих пор было черезчур идеальным, лишь пару перьев погнулось от неудачного падения, то левое же было какими-то зигзагами, вывернутое под неправильным углом. На месте жёсткой хватки остались следы от сломанных перьев и всклокоченный пух. Нечаев глухо рычит, а после вонзает лезвие топора в одно из крыльев. Слышится треск дерева под прошедшим насквозь лезвием. Виктор кричит. Кроет майора самым благим матом, который только знает его театральная душа. А когда же чувствует хватку на все той же конечности, испуганно дёргается, пытается отползти, убежать от этой пытки, но его действие пресекают давлением подошвы на спине. Крыло оттягивают во всю длину. Смотрят, как кровь бежит между перьев, окрашивая их в ярко красный цвет, что постепенно переходит в бордовый. Немного гладят, водят пальцами, зарываясь в пух будто бы успокаивая. Всё нутро Петрова сжимается. Ему страшно. Ему блять действительно страшно. Он не готов терять последнюю свою ценность. Не готов остаться без единственного своего счастья. И он сдаётся. Сдаётся и начинает умолять. Просит майора прекратить это, банально одуматься, оставить всё так и просто уже спокойно сдать его блять Сеченову. Однако его уже не слышат. В голове лишь шум из непонятных фраз, перед глазами лёгкая пелена ненависти. Ощущение, что ещё немного, и от предстоящей перед ним картины у него потечёт слюна. Однако он до сих пор не заткнулся. И топор блестит в свете ламп, а после с характерным звуком вонзается в плоть ближе к основанию крыльев. А потом ещё раз. И ещё. И так до тех пор, пока ранее белоснежная конечность не скатывается вниз по спине, оставляя на комбинезоне инженера кровавый след, а после безжизненно падает на пол с глухим стуком. Виктор никогда ещё так не кричал. В этом крике смешалось всё: боль, отчаяние, ненависть, страх и безысходность. Крик постепенно превратился в хрип. Голосовые связки всё же не выдержали, отказываясь нормально функционировать. И он заплакал.Тихие всхлипы и хрипы раздались по всему залу. Ему было так больно. Было ощущение будто бы ему ударили кувалдой по спине. Ткань одежды все больше прилипала к коже, пропитываясь кровью, что хлестала из раны. Непривычная лёгкость заставляла лёгкие непроизвольно сжаться от осознания произошедшего. Его крылья. Его прекрасные белоснежные крылья так зверски изуродовали. Смириться с подрезанием и потерей полёта было тяжело. Но теперь он даже не знал что и думать. Его оставили без второго крыла и ради чего? Блять, сейчас желание умереть было как никогда высоко. В глазах постепенно начало темнеть, а после программист свалился на пол безвольной тушей. Нечаев ещё какое-то время смотрел за чужими страданиями. Слышать, как срывается чужой голос было так хорошо. А ещё лучше, когда вокруг наконец воцарилась долгожданная тишина. Он с блаженством втягивает носом воздух, садится на корточки возле отрубленной конечности, зачерпывает двумя пальцами успевшую немного загустеть кровь и облизывает их. В этот момент в Сергее что-то щелкает. Тот быстро моргает, смахивая пелену, а после с ужасом глядит на картину перед собой, будто бы это и не он вовсе устроил зверский самосуд. Он резко отшатывается назад, вытаскивает пальцы и отплёвывается в сторону. Ебучие пироги. —Товарищ майор, что сообщить Сеченову?— как ни в чем не бывало спрашивает ХРАЗ, будто бы даже не обращая внимания на весь пиздец впереди. —Скажи...блять...— Майор бегло осматривает обмякшее тело, оценивая что можно сделать—скажи что произошли непредвиденные обстоятельства и я задержусь. Ебучие пироги... Занавес.