надрывное и сожженное

День сегодня до странного оказался рассеянный. Вероятно, поэтому Му Цин сначала не понял, как провалился в ворох детских воспоминаний — лишь безжизненно и обреченно бродил в собственной голове, все больше погружаясь в почти стертое и посеревшее. И такое отключение от реальности само по себе относилось к разряду невозможного, не в привычке Му Цина забываться посреди дня. Тем более в прошлом. Тем более во время занятия. Мэй Няньцин что-то слаженно говорил, выделяя интонацией особо важные моменты учений, просил обратить внимание на детали, а Му Цин уверенно проваливался глубже. За реальность получалось хвататься, когда раздавался неровный тон чужих ответов, и только это спасало от неминуемых косых взглядов и замечаний. Самого Му Цина почему-то не спрашивали — будто не только мысли ушли далеко отсюда, но и тело не обнаруживалось на прежнем месте. В отдалении звучали переливы родного смеха. Так смеялась мама. Заливисто, открыто и ярко, совершенно особенно и по-родному тепло. И сознание тянулось к этому чистому ощущению счастья прямиком из детства, поддавалось на уговоры о возвращении, складывалось в проржавевшие «все хорошо» и «все получится». Смех все больше стихал, но тепло из груди никуда не девалось. И вроде в воспоминаниях не было бумаги и кистей — такого в бедном квартале просто не найти — но именно к ним оказался прикован взгляд. Они лежали на учительском столе, края листов поднимал ветер, и это зрелище отдавало спокойствием. Но дыхание предательски сбивалось от внезапного и отчаянного желания порисовать на чем-то, что будет лучше песка под ногами. Что сохранит в себе штрихи на долгие годы вперед. Что не сотрется неосторожным движением или чужими ногами. Что не будет безжалостно уничтожено временем. Что останется и будет принадлежать Му Цину всегда. Однако, одернуть себя — было единственным верным решением. В детстве Му Цин лучше запоминал рисунками на песке, а уже после, за неимением лучшей альтернативы, приходилось справляться своей головой. И стоило это применить — хвататься за драгоценные крупицы знаний, смакуя и пропуская через собственное восприятие мира вокруг, пытаясь забыть тот запах родной улицы и сосредоточиться на настоящем. Иначе все уже проделанное станет напрасным. Сейчас этот утренний эпизод не мог принести хлопот, но вызывал в груди опасения о снижении уровня концентрации. Где-то внутри Му Цин оставляет пометку об увеличении количества медитаций. Из этих безрадостных размышлений вырывает алеющий луч солнца, так внезапно ударивший по глазам. Он мигает, то появляясь, то оставляя от себя лишь легкую боль в глазах — почему-то в голову закралось сравнение с сегодняшними безуспешными попытками уйти от воспоминаний. К ним также безжалостно возвращало. В этом закате листья пылали огнем. Му Цин уверен, что его сердце когда-то пылало также. Взгляд сам собой притягивается к лежащей рядом небольшой стопке бумаги и паре кистей на ней. Нарушители душевного спокойствия и концентрации во всей своей красе — блестят в лучах заходящего солнца. Стоило бы разобраться в причинно-следственных связях и докопаться до первопричины, но даже поза для медитации не помогает отогнать прошлое подальше и заставить то помолчать. — Бери, Му Цин, не стесняйся, — почему-то в этом мерещится ничем неприкрытое понимание. Му Цин даже не пугается внезапного появления, бросает короткий взгляд на Се Ляня — тот с легкой улыбкой возвращается на качели, не дожидаясь ответа, и оглаживает ножны оружия каким-то бессознательным движением. Видимо, тоже предаваясь своим личным воспоминаниям. Сам Му Цин так и не понял, что такого в этих качелях, хотя для Его Высочества те — очевидно — представляли вполне определенную ценность. Видимо день сегодня такой — в дымке воспоминаний. Полное благодарности и обреченности «спасибо» тонет в шелесте листьев. Кисть в руке все еще ощущается чужеродной и непривычной, будто не положено ей находиться в тонких пальцах вчерашнего слуги при монастыре. Будто само это событие противоречит концепции мироздания. Конечно, та должность сменилась довольно давно, но привыкать к возможностям не хотелось — от того и касаться лучшей жизни приходилось с сомнением. Желание использовать чужие драгоценные листы в попытке успокоить собственные переживания — вовсе казалось надругательством. Тихий вздох с губ срывается сам по себе. Вслед за этим где-то слева раздается глухой стук, и Му Цин следует порыву, смотрит в том направлении почти с надеждой. Хотелось занять мысли чем-то другим, желательно затолкать поглубже отголоски выцветших воспоминаний. Чужая рука теряется в траве, придавив своей тяжестью некоторые участки — видимо только скатилась с бедра. И Му Цину почему-то хочется тихо усмехнуться этой беспечности, Фэн Синь ведь даже не проснулся, видимо действительно вымотавшись за день. Порыв посмотреть в чужое лицо кажется чем-то обыденным. Там тенями играют листья, окрашивая пшеничную кожу в какой-то совершенно невозможный цвет. При всем желании этот оттенок описать не получится, только сохранить на сетчатке и бесконечно крутить головой в поисках чего-то хотя бы отдаленно похожего. И закатные лучи ситуацию не спасают, только прячутся в чужих волосах и складках одеяний, минуя поджатые губы. Му Цину просто не хватит сил оторваться от этого вида. Рисовать можно многое. Начиная от точки в центре листа, продолжая линиями разной толщины и степени кривости, заканчивая полноценным отображением лиц. Не то чтобы Му Цин обладал каким-то особенным видением или умениями, но в детстве мама улыбалась, глядя на выведенные палкой картинки. Хвалила много и интересовалась так увлеченно, что хотелось продолжать сидеть на корточках и рисовать до самой ночи, чтобы добиться того самого лучшего результата и произнести заветное: «Мама, это ты!». Кажется, Му Цину впервые с того времени захотелось изобразить человека. Но это не был кто-то изящный в своей неприкосновенности и величии. Не был кто-то знаковый для летописи истории и всеобщих знаний. Даже Се Ляня, несмотря на всю его красоту, не хотелось сохранить на чем-то вещественном. А Фэн Синя хотелось. Почти до дрожи в пальцах тянуло сложить линии в незамысловатый профиль наклоненной к плечу головы. Подчеркнуть подбородок и прямой нос, передать тугость прически и выпавшие из нее пряди. Прорисовать каждую складку и такие разные в своем положении руки: одна — сжимающая лук, другая — спрятанная в траве. Будто это все действительно было важным. Не только момент, но и сам Фэн Синь, не подозревающий какими глазами на него смотрят, как кусают губы с внутренней стороны и дышат через раз. Му Цин встряхивает головой, прогоняя наваждение, но вопреки желанию убежать — делает первую линию кистью. Дальше все в тумане и дымке, осторожных взглядах в сторону объекта изображения и набирающем темп сердце. Солнце продолжает светить, не пытаясь упасть и прервать все это стечение сегодняшних обстоятельств — яркими лучами ложиться на бумагу, делает момент совершенно особенным. И кажется, выдает права рисовать огнем. По крайней мере, так себя чувствует Му Цин, все больше набирая темп и не размениваясь на вдумчивые мазки, будто вот-вот его прервут, момент будет упущен и ничего от него не останется. Не только от момента — от самого Му Цина. Закончить удается внезапно, выдохнуть того резче. Только разглядывать получившийся рисунок и слышать в ушах стук сердца. Анализировать собственные чувства от происходящего не получается, им не находится рационального и достойного объяснения. Му Цин в который раз за сегодня думает, что день рассеянный. А может это в нем самом что-то необратимо меняется. Фэн Синь на бумаге другой. Такой близкий, что пальцами можно очертить скулы, провести по шее и оставить где-то в районе плеч. Не услышать в ответ никакой колкости и не увидеть настороженного взгляда. Просто позволить себе смотреть и думать, что кто-то есть рядом. И смотрит на Му Цина как на равного. — Что ты делаешь? — раздается рядом, но так отдаленно, что Му Цин не реагирует. Фэн Синь же — настоящий — вскипает, так и не получая ответа на трижды заданный вопрос, руку вперед протягивает, выдергивая из чужих пальцев бумагу. В голове мысли роятся, перебивая друг друга, от чего-то хочется побольнее задеть, вывести из этого состояния ничем не прикрытого игнорирования. Услышать хоть какие-нибудь оправдания за порчу чужой бумаги. Но Му Цин молчит. И смотрит так растерянно, так надрывно отчаянно, чего Фэн Синь не замечает, растворившись в своем непонимании. Это оказывается фатальным. На бумаге определенно он — Фэн Синь — кажется, спит? Привалившись к дереву спиной. И от этих линий, что далеки от шедевров, висящих в храмах, но все равно позволяющих узнать главное действующее лицо, в груди замирает сердце. — Это… — слова тонут в чужом резком выдохе. Му Цин оживает разом, подскакивает и выхватывает бумагу из чужих рук, расправляет, чуть отвернувшись от застывшего Фэн Синя. А внутри затапливает такой очевидной обидой, такой щемящей тоской и неловкостью, что сочетание этих чувств не дает нормально вдохнуть. Момент рушится вслед за мятой бумагой. — Нужно постирать одеяния, — произносит Му Цин уже для подбежавшего Се Ляня. Ноги сами несут в сторону дворца Сяньлэ, лишь бы поскорее уйти отсюда и не оглядываться. Му Цин как-нибудь переживет, потом обязательно колко ответит, сделает хоть что-нибудь, но не сейчас. Не сейчас — пока в груди что-то с треском окончательно рассыпается. Не сейчас — пока непонятно, почему так нестерпимо больно. Не сейчас — пока не удается посмотреть в чужие глаза без этой дымки воспоминаний. А Фэн Синь смотрит вслед пропадающему в алом закате Му Цину. Смотрит и силится хоть что-то понять. Се Лянь рядом что-то спрашивает, но ответить при всем желании бы не вышло, оглушительный шелест листьев обволакивает и обезоруживает. В груди почему-то стучит быстрее. Му Цин его рисовал… — Что? — только глазами захлопать не хватало, но кажется именно это и происходит. — Я сам предложил Му Цину взять кисть и бумагу, — Се Лянь смотрит как-то странно, будто понимает намного больше. Хотелось бы узнать, какое тайное знание ему стало доступно, но очередной вопрос без ответа будет тем самым «слишком» для этого дня. В груди почему-то стягивает, хочется бросится вслед за Му Цином и извиниться… Да, пожалуй, что именно извиниться. Сказать друг другу что-то большее, чем грубости и претензии. — Он мог отказаться… — звучит шепотом. Се Лянь только качает головой, снова направляясь к качелям, оставляя Фэн Синя в молчании алого заката и тревожного стука сердца. С того дня Му Цин больше не рисовал.