Иностранец

В воздухе аудитории повис терпковатый аромат дорогого парфюма. Он растекался, волновал душу, и оседал на губах мимолëтной сладостью мандарина и розового перца. Из больших окон струился яркий солнечный свет. Они были закрыты, оттого дышалось в аудитории с трудом: смешались все возможные запахи, но на вершине пирамиды стоял этот, призрак которого лениво тянулся до самой последней парты, где сидел иностранный студент – Наполеон Бонапарт. Наполеон втянул и ощутил, как всë внутри него затрепетало. Это было приятное волнение. Не первый день и далеко не последнюю ночь он слышал эти нотки. Наполеон тяжело вздохнул, понимая, что больше не может прочесть и строчки, и прислонился лбом к деревянной поверхности стола. Буквы плясали перед глазами. Отложив книгу в сторону, Бонапарт так и остался лежать, прикрыв глаза. Он бы и вздремнул: голос преподавателя убаюкивал лучше любой колыбельной. Только донëсшееся вдалеке слово «иностранец» заставило его встрепенуться. Наполеон притворился спящим, а сам прислушался. – Жуткий этот иностранец, – говорил парень со второй парты, нарочито выделяя последнее слово. – Вам не кажется? Это язвительно, процеженное сквозь зубы, «иностранец» заставило Наполеона сжать плотно челюсть. Грудь сдавило пожаром ненависти. Бонапарт проклял эту чëртову парту, из-за которой он не мог сейчас же подойти к парню и врезать ему посильнее. И плевать, что тот был выше на целую голову. Наглецы должны знать, что вслед за свободой их язвительных языков приходит расплата. – С чего ты взял? – подал голос другой парень и мельком глянул на притворяющегося спящим Наполеона. – Ни с кем не разговаривает, сидит отдельно от всех, и смотрит косо. «Не с тобой же, язвой, мне разговаривать?!» Наполеон был родом с Корсики, но учился всю жизнь в Париже. Благодаря собственным трудолюбию и острому уму, он заполучил симпатии преподавателей. Вскоре Бонапарт решился поучаствовать в программе по обмену студентов. Так он и оказался в Москве. – Не берись судить о том, кого не знаешь, – вмешался в разговор третий парень, сидящий позади говорящих. Услышав знакомый голос, Наполеон вдруг дëрнулся. Он глянул исподлобья на говорящего и ощутил, как щëки налились алым, а по ногам прошлась дрожь. – А ты его знаешь, чтобы оправдывать, Саш? – шикнул первый парень. Тот гордо расправил плечи и с снисхождением монарха ответил: – Знаю определëнно лучше, чем ты. И, поверь мне, его общество намного приятнее, чем общество недалëкого, бросающегося ярлыками, человека. – Это ты меня сейчас оскорбил? – сказал первый парень гневным шëпотом. – Воспринимай, как хочешь. Я всë сказал, – холодно ответил ему третий и отвернулся. Это был Александр Романов. Красивый юноша со свежим, сияющим лицом, в котором отсутствовала всякая резость. Ясные, голубые глаза всегда имели ласковое выражение, а на губах часто играла лëгкая, призрачная полуулыбка с едва заметными ямочками на розовых щеках. Волосы Саши изящно обрамляли его высокий лоб незатейливыми белокурыми завитками. Одевался Романов всегда опрятно и обязательно наносил на себя духи. Без них он никогда не выходил из дома, так как считал обязательной часть своего образа сладковатый шлейф розового перца и мандарина. Хватало, обычно, пары брызг на запястья, чтобы сделать себя заметным в толпе. И ещё одного, на шею, чтобы вскружить Наполеону голову. Саша глянул на него через плечо, и вдруг его лицо озарила догадка: Бонапарт всë слышал. Тот забавно прищурился, передразнивая Романова, пряча за рукавом своей красной кофты ухмылку. Саша усмехнулся. Солнечные лучи золотом осели на его белых ресницах и проложили тень, где осталась ямочка от улыбки. Глядя на Сашу, Наполеон забывал о недавней ненависти к тому парню, имя которого он даже не запомнил. Жар, сжигающий его сердце, медленно ослабевал, но не прекращал волновать нутро. Бонапарт не был столь же привлекателен, как Саша. Вернее, его красоту мало кто признавал. Это была жгучая, отточенная упрямством и силой амбиций красота. Большие серо-голубые глаза, обрамлëнные чëрными ресницами, всегда были погружены в тень задумчивости, а тонкие надменные губы – плотно сомкнуты. К своему облику Наполеон относился с долей халатности: ему хватало факта, что одежда на нëм чистая, а гладкие русые волосы свободно спадают до подбородка, не путаясь. Наполеон обладал итальянскими корнями. Это была забавная, интригующая изюминка его личности, которая во внешности его никак не выражалась, зато добавляла имени и фамилии мелодичное звучание: Наполеоне Буонапарте. А также добавляло характеру свойственную итальянцам пылкость и напористость. Так что, тому парню повезло, что шла пара, иначе бы гнев Наполеона обрушился на него оглушительной, испепеляющей волной. И повезло, что вмешался Саша. Глядя на него, Бонапарт просто не мог долго находиться в недобром расположении духа. Он сладко зевнул и подумал про себя: «Пусть благодарит Сашу и судьбу, что остался цел».

***

После окончания учебного дня они приехали к Саше домой. Ехали, на удивление, молча. Ещë в аудитории Романов заметил, как Бонапарт нервно сжимает кулаки до побеления костяшек, и сразу понял почему. И теперь, оказавшись в спальне, он наконец набрался смелости сказать: – Ты не обижайся на его слова. Он сам не понимает, что говорит. Спальня была погружена в полумрак, освещаемая одной только лампой на прикроватной тумбочке. На стенах плясали тени. Одна, Сашина, нарезавшая круги по комнате, а другая – Наполеона, лежащего на кровати. Грудь его высоко вздымалась, тонкие брови были сведены к переносице, а ноздри гневно раздувались. – Я не обижаюсь, – резко буркнул он. Романов сел на край кровати и легонько погладил чужое худощавое бедро. Он тяжело вздохнул, глянул на Бонапарта и пробравшись дальше, навис над ним. – Правда? – спросил Саша, прищурившись. – Да, – отчеканил Наполеон в ту же секунду. Повисла тишина. Романов наклонился над чужим ухом и прошептал: – Врëшь. Наполеон ахнул, замер, не смея пошевелиться. Саша был прав: он врал. Слова одногруппников ранили его. В глубине души он мечтал быть таким же популярным, как Романов, но перебороть стеснение не мог. Россия оказалась холодной не только климатом. В России холодные и люди. Кроме Саши. Саша был в глазах Наполеона героем, прямо как легендарный Александр Македонский, которого они оба в детстве считали кумиром. – Ты удивительный, – прошептал Саша Наполеону на ухо и тот вздрогнул. – Умный, красивый, сильный... Он прикрыл глаза и обнял Сашину шею. А тот, не долго думая, расцеловал чужое бледное лицо, запустив обе руки под рубашку. Наполеон вскинул голову, подставляя шею для ласк, и Саша, распознав его желание, дотронулся губами подбородка, и спускаясь к ложбинке между ключицами, целовал каждую клеточку кожи. Бонапарт приподнялся, поспешно расстегнул пуговицы на рубашке и снова повалился, прижатый тяжестью тела. Романов неохотно оторвался от его шеи и сам поспешно разделся. Ему безумно хотелось наброситься на Бонапарта, и сорвать с его губ первый стон, но ему и нравилось испытывать себя на прочность, находиться в мгновении от порабощения страстью. Это было похоже на игру. И Наполеон каждый раз охотно вступал в неë. Он торопливо раздел Романова, а тот помог в ответ избавиться ему от остатков одежды. Саша поднялся, оглядел Наполеона, судорожно дыша. Полностью нагой он ощутил себя в момент беззащитным. И забираясь обратно в объятия, снова получил прилив сил. Он захватил стоящую на прикроватной тумбочке смазку и поцеловав Наполеона в губы, выдавил скользкую жидкость себе на пальцы и осторожно проник вовнутрь. Не торопясь, ввëл один палец и аккуратно подвигал им. Бонапарт шикнул, уткнулся лбом в Сашино плечо, жадно хватая ртом воздух. Одно рукой он гладил его белые волосы, а другой скользнул по прессу к горячему, затвердевшему органу, и с силой его сдавил. Романов негромко простонал. Теперь его терпению действительно приходил конец. Наполеон активно сопутствовал этому, совершая колебательные движения рукой. Он широко раздвинул ноги, выгнул поясницу, глядя на Романова сквозь ряд густых ресниц, и приглашающе подвигал бëдрами. Наполеон давно ничего не стеснялся при Саше, так как знал, что оказавшись уязвимым, тот не станет издеваться. И оказавшись нагим и телом, и душой, всегда может спрятаться за его широкую спину с нежной россыпью веснушек. – Я вхожу, – прошептал Романов хриплым голосом и сделал плавное движение вовнутрь. Бонапарт ахнул, запрокинул голову и вцепился пальцами в Сашины плечи. От удовольствия у него перехватило дыхание. Саша подождал немного, давая Наполеону привыкнуть к себе, и принялся постепенно наращивать темп. Сначала нежно, затем с каждым разом всë настойчивее и сильнее, но не переходя в грубость. С каждым толчком в спальне раздавались новые стоны. Наполеон метался на кровати, рычал, царапался, но попросить остановиться не мог. Ему было невероятно хорошо. Просто сердце порой требовало немного подразниться. Тем более, он знал, как Романов любит лëгкую резость в процессе, и как любил его диковатую натуру. С ним Наполеон ничего не стеснялся и смело закинул ему на плечи ноги, переходя на крик. Тонкая струйка пота пролегла по Сашиному лбу. Рвано, истошно вздыхая, он метнулся к его покрытым трещинками губам и сказал в мгновении перед поцелуем: – Мой иностранец.