Тысяча и один порок

      — Как давно? — раздался низкий хриплый голос в затаившейся комнате, в которой не то что разговоры, вздохи умолкли. Взгляды целиком и полностью сосредоточились на одном человеке, прямо сейчас настойчиво пытающемся держать спину ровно.       Снаружи слышался гомон людей, спешивших отпраздновать день осеннего равноденствия. Почтение предков императора было обязательным в этот день, так как каждый желал проявить уважение к прямым потомкам богини Аматэрасу.       Даже погода благоволила народу: небо было ясным, безоблачным, слабый зефир трепал листья деревьев, приглашая детей поиграться.       В полдень все желали как можно быстрее соблюсти традиции и наконец отдохнуть, радуясь удачному апофриду.       Конечно, везде есть исключения.       Восемь хмурых человек, недовольных то ли тем, что их отвлекли, то ли новостью, полученной секундами ранее, восседали на своих местах, впиваясь взорами в младшего наследника великого клана Сенджу, ожидая ответа.       — Почти три месяца, — прозвучало ровно, без запинки, несмотря на почти полную уверенность говорящего в том, что он скажет что-то недостаточно уверенно. По этой причине мужчина решил говорить кратко, чётко и по делу. Впрочем, как всегда.       Тобирама ощущал странное болезненное ощущение в груди, слишком чувствительной к тканям, из которых сделаны его одеяния, однако предпочитал списывать это на беспокойство из-за собравшегося Совета. Несмотря на отсрочку из-за его болезни, от которой он выздоровел совсем недавно, отец всё равно созвал именитых людей клана, дабы обсудить проблему.       Тут же вокруг прозвучало недовольство, которое в комнате, до этого затаившейся, было равносильно раскату грома.       Тобирама видел, как каждый член совета желал выразить своё отношение к нему, задев обидным комментарием, но понимал, что никто этого не сделает, в первую очередь стремясь показать себя сдержаннее.       — И кто же второй родитель? — прозвучало далеко не вопросительно, скорее с издёвкой от того же человека. Тобирама посмотрел на него — на Сенджу Фуракаву, престарелого мужчину, который состоял в Совете чуть ли не веками. Его морщинистое лицо говорило не только о возрасте, но и характере — недовольным, смотрящем на каждого с презрением, что было известно всему клану.       Вполне вероятно, что каждый присутствующий уже был проинформирован о ситуации в целом, но, конечно же, желание унизить было сильнее, чем желание по-настоящему помочь проблеме.       Не услышав ответ через секунду, как это было до этого, престарелый мужчина охрабрел, чуть громче начал говорить.       — Раз молчишь, значит, теория Буцумы-сама была верна? В самом деле решил порезвиться, да забыл, кем являешься?       Голос, оглушающий и заполоняющий собой всё вокруг, так и не заставил Тобираму произнести хоть слово. Он до сих пор был уверен, что никому не скажет, кто же являлся вторым отцом, желая унести эту тайну с собой в могилу.       Он видел, что Фуракава хотел произнести ещё что-то, что было бы намного неприятнее, но в то же время заметил ледяной взгляд Хаширамы.       Тот смотрел злобно, почти враждебно. В его глазах была мозаика, состоящая из недоумения, агрессии и еле сдерживаемого желания то ли ударить, то ли начать ругаться.       Все знали об импульсивности Хаширамы, но сейчас что-то явно изменилось, так что стало понятно — пора закончить эту тактику.       — Споры бессмысленны, — низкий голос, в попытке успокоить, продолжил. — Раз уж нам неизвестна личность… Чёрного демона, то остаётся только смириться. Важнее решить, как справиться с этой напастью. Не слишком ли поздно?       Последний вопрос явно был лишним, но все отнеслись к этому с пониманием. Сенджу Итто, решившийся сыграть роль «хорошего», был известен тем, что в отрочестве не придавал значения наукам, предпочитая резвиться. Его незнание было бы позорным, не будь он сам по себе слегка глуповатым в молодости, что сыграло роль некой подушки безопасности.       — Я слышал, что беременных женщин нельзя бить по животу, — опуская голову на руку, расслабленно опираясь на неё, почти задумчиво сказал Итто. Не успел он продолжить, как его прервал новый голос.       — Чушь! — прокричал старческий женский голос. Сенджу Одзава, такая же старая, как Фуракава, но менее ворчливая, вернулась к начатому после того, как удобнее села. — Врут. Ничего не будет, если разок-другой задеть. Есть идеи получше. Ребёнка можно достать до родов, нужен лишь небольшой опыт.       Одновременно с её словами, Тобирама ощутил странное перемещение внутри себя. Он уже понял, что это было — пресловутый ребёнок вырос настолько, что любые действия теперь были заметны чуткому мужчине. В то же время он испытал дикое желание прикоснуться к шее, где какое-то время назад красовался уродливый синяк, очерчивающий следы зубов. Перспектива показать слабость не прельщала, но Тобирама также не хотел понимать, о каком же опыте говорила престарелая женщина, несмотря на свою любовь к экспериментам. Всё ещё сохраняя молчание, он ожидал помощи, пришедшей с неожиданной стороны.       — Нет. При всей эффективности операции, я не желаю терять полезное оружие, — холодная рассудительность отца была неудивительной, никого не смутил тот факт, что Буцума приравнял собственного сына к неодушевлённому предмету. Кроме, может быть, Хаширамы, чьё недоумение почти что можно было пощупать.       Бросив взгляд на Сенджу Фукуду, младшего сына Фуракавы и близкого советника отца, Тобирама отметил его странную молчаливость и отсутствие хоть какой-то задумчивости. Может ли быть, что отец уже обсудил эту ситуацию с ним? Был ли известен приговор ещё до начала этого жалкого цирка?       Тобирама, наблюдая за близкими, но холодными отношениями между главой клана и его советником, грезил о том, чтобы в более старшем возрасте поддерживать хотя бы такие отношения с братом, так как был уверен, что после количества ссор, произошедших между ними, Аниджа решит и вовсе изгнать его из клана. Конечно, такие мысли были слишком наивны, но и Тобирама относился к брату с по-настоящему наивной, детской любовью младшего к старшему.       — Тогда могу предложить лишь домашний арест. Авось повезёт, — отмахнулась от всего женщина, показывая равнодушие к происходящему.       Молчание было ей ответом. Никто не мог ни согласиться, ни возразить.       — Раз уж всё решили, то назначим кого-нибудь, кто проследит за всем! Предлагаю Току! Очень милая девочка, — прощебетала старушка, тут же начиная говорить о своей любимой внучатой племяннице.       — И что же произойдёт на границе, если Тобирама-сама будет вечно сидеть дома? — сказал до этого молчавший женский голос.       — Пусть, — ответил отец. Усталость уже впилась в его черты лица, так что это прозвучало с меньшим снисхождением, чем тот, возможно, желал.       Окончание собрания близилось всё сильнее, формально назначенная Тока уже считалась приближённой Тобирамы, стоило всем встать, не желая обсуждать мелочи.       Ожидая, когда комната опустеет, Тобирама пытался рассчитать свои шансы на разрешение посещения лаборатории. На протяжении болезни ему было запрещено выходить за пределы комнаты, но намёк Одзавы-сама был настолько ясен, что не понял бы лишь глупец.       Сама история с болезнью была довольно странной — ему стало плохо так же резко, как и полегчало. Абсолютное большинство симптомов прошло — и тошнота, и недомогание. Тобирама не знал, что думать по этому поводу, но не спешил спрашивать Хашираму, поминая слова, сказанные во время лихорадки.       Плавно над ним нависла тень, рисующая знакомый силуэт. Та же женщина, что совсем недавно возразила отцу, сейчас стояла и смотрела прямо в глаза Тобираме.       — Вы что-то хотели сказать, Мидзуно-сама?       Сенджу Мидзуно была по-настоящему роковой женщиной. Более известная из-за слухов, а не поступков, она привлекала внимание своей завораживающей внешностью и прекрасными способностями. Несмотря на популярность среди мужчин, любящих утверждать о том, что она «словно вино, с каждым годом лишь лучше», Мидзуно-сама не была замужем.       Может быть, дело было в самом распространённом слухе, преследующем её таинственную личность. Некоторые подозревали, что дружеская связь между Мидзуно и матерью Тобирамы была слишком тесной, якобы между ними наверняка происходило нечто большее. Никто не знал, правда ли это, но это не мешало верить.       — Вы ведь знаете, что за свои годы я побывала во многих местах и познакомилась со многими культурами, — начала она медленно и расслабленно объяснять, не двигаясь с места, — поэтому слышала много занятных вещей. Например, я слышала, что Хатаке любят приютить безродных детей. Инузука, конечно, не настолько доброжелательны, но тоже иногда воспитывают сироток.       С каждым словом, вылетевшим с этих прекрасных губ, брови Тобирамы спускались всё ниже и ниже.       — И почему же Вы говорите мне это?       — Я всего лишь хочу сказать, что на миссиях будет одиноко без Вас. Пропустите столько интересного, — в её глазах промелькнула неизвестная эмоция, в какой-то момент сделавшая лицо мрачным, покрытым морщинами, словно разом постаревшим.       Через секунду наваждение спало и вновь симпатичная женщина спокойным шагом направилась к выходу, разом сделав комнату лишённой чего-то прекрасного, эфемерного.       Будь настроение Тобирамы получше, он воспринял бы данный непрошенный совет положительно, радуясь тому, что женщина не побоялась воспользоваться моментом, но вместо этого мужчина чувствовал тупое раздражение, сетуя на то, что за сегодняшний, ещё не начавшийся полноценно день, слишком большое количество Сенджу разбрасывалось намёками, советами и наставлениями.       На самом деле, данное поведение Мидзуно было странным. Человек, до этого несильно участвовавший во внутренних делах клана, подошёл к наследнику, дабы помочь? Бессмыслица.       Опять-таки, имей Тобирама настроение хотя бы чуть-чуть получше, то наверняка заинтересовался бы этим происшествием, но, во-первых, он был не из тех, кто любил рассматривать чужое бельё, а, во-вторых, ощущение складок ткани начинало сильно раздражать, ему однозначно стоило сменить одежду на что-то, сделанное из более мягкого материала.       Подождав минуту-другую после выхода Сенджу Мидзуно, он наконец закрыл за собой сёдзи, уже готовый встретить брата, который наверняка уточнит «Ну что?», но вместо этого увидел холодный взгляд, спрашивающий, но не говорящий вслух.       Стало ясно, что Хаширама понял примерную причину задержки Тобирамы.       Считалось нормой, что брат ждёт брата, но случаи, когда женщина ждала мужчину, были странными.       Младший видел в глазах Хаширамы эмоцию, вопрошающую, желающую узнать причину. Но Тобираме нечего было сказать, так что он решил промолчать.       С истечением пары секунд, Хаширама, поняв, что не дождётся ответа, недовольный взял инициативу в свои руки.       — Главное не твори глупости со скуки, — назидательно произнёс он, враз став весёлым. Тобирама, напротив, помрачнел. Конечно, ни у кого не возникало сомнения, что намёк Одзавы-самы, настолько жирный, что понял бы кто угодно, был понят также и Хаширамой. Зная отношение брата к плодоизгнанию, младший даже не думал об обсуждении этой темы, но осознание того, что старший имел представление о его планах, давило на плечи. Совершение греха должно проходить в темноте, такой же грязной, как поступок, скоро сделанный, одиночестве, холоде, но никак не со свидетелями. Эфемерное понимание не шло ни в какое сравнение с полным знанием, и именно это уродливыми клешнями впилось в плоть, вгоняя мысли наподобие «Что люди подумают?».       — Помнишь, каа-сан любила лепить вазы и расписывать их? Они до сих пор украшают наш дом.       — Вряд ли мне подойдёт такого рода хобби, — натянутая улыбка криво скрасила губы, полностью передавая мысли хозяина по этому поводу, уже понимающего, к чему клонится разговор.       — У тебя всяко больше выбора. Верно? — краем глаза посмотрел Хаширама, намекая на слухи, из-за которых ока-сан была вынуждена находиться дома, словно в клетке.       Тобирама помнил, как в один день матушка не ушла на задание, вместо этого склонив своё решение в сторону лепки ваз. Дилемма повторялась из раза в раз и вскоре стало ясно, что отныне и впредь место ока-сан дома.       Непонимание своеобразного выбора увлечения быстро развеялось, когда, вместо тренировки с родительницей, братьям назначили сенсея. Судя по всему, матери запретили даже прикасаться к оружию, не то что сражаться, учитывая, что Тобирама ни разу больше не видел даже сюрикена в её руках.       Как бы то ни было, ему также стало ясно, что предполагал Аниджа: младший брат связался с «плохой» компанией. Может ли быть, что он подозревает измену клану?       Поспешив исправить ситуацию, Тобирама беспокойно ответил:       — Да. По крайней мере, мне всё ещё не сделали выговор за эксперименты, — торопливо усмехнувшись, он продолжил. — У меня осталось одно дело, им и займусь.       Он видел, как взгляд Хаширамы приобрёл уже привычный заботливый взгляд, озабоченный здоровьем младшего брата. Черты лица буквально кричали о том, что он желал рьяно отговаривать от глупой, по его мнению, идеи, но старший вскоре передумал, видимо, решив что-то для себя.       — Думаешь, надолго ты на домашнем аресте? — в вопросе слышалась забава, удивлённая тем, что даже в таком возрасте, когда они не считались детьми, им смели выдавать наказания, подобно этому.       — Маловероятно. Скоро вновь созовут Совет. Может быть, предложат что-то ещё глупее.       Заметив усмешку на губах брата, Тобирама наконец успокоился, уверовав, что проблема себя исчерпала, даже не обратив внимания на скомканные прощания, услышанные краем уха. Кажется, они запланировали встречу вечером, продолжение обсуждения.       Направляясь в сторону своей лаборатории, он не был уверен, что хочет сделать. Скорее всего, прибраться, так как не был там около двух недель, уверенный, что слой пыли уплотнился как никогда до этого.       Задней мыслью проскальзывало, что негласное задание Совета можно было бы выполнить сегодня, раз и навсегда, но Тобирама до сих пор помнил, как тяжело ему далась даже попытка.       Уже привычная дверь встретила тяжестью давно неиспользованного, обиженного материала, не желая тихо принимать хозяина, скрипя, казалось, на весь этаж, раскрывая перед ним захламлённую, полную пыли комнату. Он помнил, как в прошлый раз сетовал на беспорядок, даже предпринял попытку исправить ситуацию, но вскоре бросил заранее безнадёжное дело. Сейчас, понимая, что выбора нет, Тобирама, с явным намерением навести порядок, вошёл в помещение.       Абсолютно всё лежало на тех же местах, где было, стабильно накапливая на себе порошину. Даже глубокая посуда, в которой до сих пор находился экстракт мяты, встречала злобной ухмылкой, словно говоря: «Давай-давай, подойди и приберись».       Направляясь в тёмный уголок, в котором хранились принадлежности для уборки, Тобирама размышлял, справится ли вода с таким количеством грязи и следует ли ему сделать какой-нибудь раствор, дабы раньше закончить, намеренно игнорируя вопрос со своеобразной «чисткой», связанной непосредственно с его телом.       Решив рискнуть, он всего лишь намочил тряпку водой и начал с того, что протирал поверхности. Тобирама не доверял уборку служанкам, переживая за свои эксперименты, которые могли случайно быть разбиты, вылиты или выброшены. Выращенный в строгой форме, он не брезговал самостоятельно навести чистоту, учитывая, как мало времени это занимало и как сильно иногда успокаивало.       Знакомый запах взлетевшей в небо пыли умиротворял. Тобирама вспомнил, как исполнял службу в деревне, находящейся рядом с вулканом. Аромат там стоял точно такой же, хотя крестьяне довольно скрупулёзно убирались в своих домах.       Как оно часто и бывает, он, заметив свои заметки, быстро на них отвлёкся, пытаясь вспомнить, к каким же выводам пришёл всего с месяц назад, в уме жалуясь на слишком неразборчивый почерк, поплывший из-за скорости написания. Вчитываясь, потихоньку вспоминая детали, Сенджу всё равно бросил данное дело, решив для начала закончить начатое, тут же повернувшись в противоположную сторону.       Он понимал, что не мог нормально сфокусироваться далеко не потому, что испытывал неприязнь к грязи, вовсе нет. Глубоко внутри ощущался тот самый червячок сомнений, поедающий плоть и способность к вниманию, требующий особого отношения к себе.       Конечно, игнорировать просьбу Совета он не мог, но в то же время Тобирама решил, что не имел права самостоятельно избавляться от ребёнка, так как случай в Китаяме ясно дал понять, что сами Боги против этого. Ему оставалось лишь надеяться на волю случая, вдруг в самом деле, как сказала Одзава-сама, «повезёт». Оставалось решить, как же подвести судьбу к удобному случаю. Постоянное общение с вазами в отчем доме не поможет, следует хотя бы иногда выходить наружу, но, конечно, не стоит сбрасывать со счетов хитрых стариков, способных подкупить слугу или что-то вроде того.       Думы его прервал уже застоявшийся запах мяты, в данный момент вызвавший лишь желание проветрить помещение. Растение, когда-то пахнувшее свежестью и прохладой, сейчас почему-то исказилось до острого и раздражающего. «Очередной плохой знак», — промелькнуло в мыслях.       Закупорив посуду так крепко, как мог, он отложил её в дальний ящик, открыв при этом окна, приметив, что вечерело.       Тянуть время уже не получалось. Потерявшись в своих мыслях, Тобирама не заметил, как не просто навёл порядок, но почти заставил комнату сиять. Выбора не было — пора идти к брату, так как солнце уже склонялось к горизонту, старший уже должен был вернуться с задания, каким бы оно ни было.       Направляясь в сторону комнаты Аниджи, он прикидывал, о чём же они будут общаться. Совет, домашний арест, операция. Если быть до конца честным с самим собой, Тобирама понимал, что готов к сомнительному предложению старой женщины, готов лечь под нож ради блага клана, если того требует Глава.       Знакомые сёдзи послушно раздвинулись, радостно встречая Тобираму, раскрывая пред ним улыбающегося Хашираму, уже заварившего чай.       — Тебе тоже кажется, что идея со своеобразным заключением дома глупа? — начал младший резко, без подводок, прервав уже открывшего рот старшего.       — Конечно. Совет явно переборщил с таким решением, — мирно ответил Хаширама, не понимая, к чему ведёт младший брат.       — Было бы целесообразно допустить меня хотя бы до пограничной службы, — сказал Тобирама, садясь перед Аниджой, но не притрагиваюсь к чаю.       Возникал вопрос: «Что значит «целесообразно» в данном контексте?». Долго думать Хашираме не пришлось, предположение пришло сразу, стоило лишь вспомнить об особом положении брата.       — Так, стоп, — начал строго он, грозно хлопнув рукой по столу. Наследник клана чувствовал сильное желание образумить брата, раз тот не мог ничего понять. — Я говорил тебе не глупить, но что мною только что было услышано? Неужели Одзава-сама смогла спутать твои мысли и сбить с правильного пути?       — Нет, Аниджа, — спокойно произнёс Тобирама, — не думай, что я желаю избавиться от ребёнка. Мой мотив — защита и служба клану, вот и всё.       — Это опасно, отото, — прозвучало как вердикт, неоспоримый и уверенный. — Я хотел встретиться с тобой не для того, чтобы обсуждать подобные темы. Выпей чаю.       Послушно выполнив просьбу брата, Тобирама отхлебнул сладкой жидкости, в который раз поражаясь тому, как талантливо Хаширама умел заваривать чай.       Младший Сенджу понимал, что брат желал приятно провести время перед обсуждением серьёзных тем, предпочитая долгие прелюдии, так что поддержал идею, быстро влившись в незаурядный разговор.       Тобирама ценил такие моменты тихой любви, случаемые всё реже и реже, стоило им становиться старше. В далёком детстве они настолько часто были вместе, что не могли представить, что способны провести целый день порознь, но уже сейчас и он, и брат иногда находили общество друг друга смущающим, а иногда и раздражающим. Взросление далось ему, как человеку, трепетно относящемуся к братским отношениям, трудно, но выбирать не приходилось.       Проводя минуты, а позже и часы с Хаширамой, Тобирама каждый раз откладывал трепещущую тему, боясь потревожить нежное мгновение.       Конечно, информация об интересной черте Хатаке не была такой уж секретной, и каждый хотя бы немного эрудированный ниндзя знал, что те без проблем готовы принять сироток, так что Тобирама ни минуты не сомневался, что старший брат и без его наводки в курсе дела, но тот молчал, даже не намекая на возможность, которой так желал воспользоваться младший брат.       Похоже, ему всё-таки придётся научиться расписывать вазы.