Тысяча и один порок

      Руки, почти трясущиеся от напряжения, были сурово сжаты в кулаки. Маленькое тельце, преодолевая невыносимую силу притяжения, старательно пыталось сделать наконец то, к чему стремилось так долго. Комната, залитая утренним солнечным светом, казалась огромной и безграничной, как целый мир, который отныне принадлежал только ей. В конце концов, тренировки были не зря проведены, не так ли? Поворот головой, рукой, немного ногой и наконец… Она перевернулась! Гордо подняв голову, держась на предплечьях, она оглядела свои владения — просторное помещение, наполненное её слугами.       Комната мгновенно разразилась аплодисментами. Одни хлопали искренне, с восхищением, другие — слегка наигранно, но все были поражены её упорством. Тобирама с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к дочери и не поднять её на руки. Он знал, что этот момент был слишком важен, чтобы его прерывать. Ками, как он хотел сохранить это чувство — тепло, счастье, которое переполняло его, несмотря на все ненастья за дверьми.       — Какая ты молодец! — прошептал он, голос дрожал от гордости. — Ну-ка, улыбнись маме, как ты умеешь, — продолжил он, в который раз смакуя на языке это слово. За всю свою жизнь он лишь мельком думал о семье, которую бы создал в будущем, но даже в такие моменты видел себя исключительно отцом. Кто же знал, что жизнь настолько сложная шутка, раз сейчас он был полноправной матерью такой красивой и смышлёной девочки, чья беззубая улыбка одновременно и смешила, и умиляла.       Поняв вскоре по хныканью дочери, что лежать на животе она устала, он взял её на руки, продолжая ворковать, казалось, совсем позабыв об окружающих его людях.       — Джошин-сама, а ведь принцессе уже сто дней! — слегка взволнованно сказала Юа-чан, прикоснувшись к плечу своего господина, словно поняла это лишь сейчас.       Молодая госпожа, о которой и шла речь, не обращая внимания, в то же время продолжала своими ручками трогать лицо родителя, так и норовя то выколоть глаз, то потянуть за волосы. Научившись новым вещам, например, хвататься за игрушки, она беспрерывно повторяла одно и то же действие, возможно, желая закрепить усвоенное, возможно, похвастаться навыком, так как всегда в ответ на подобное получала восторженные вздохи и подбадривания, что ей, несомненно нравилось. Ей всегда нравилось привлекать к себе внимание, в этом уж была её черта, свойственная многим девочкам.       — Ты права, — отбившись от на удивление сильного захвата ребёнка, ответил Тобирама и кинул на Току короткий взгляд, понимая, что, кажется, настал момент, который он так хотел оттянуть.       Пришло время потихоньку возвращаться в основной дом и, самое главное, мириться со старшим братом.       Они не общались все эти сто дней. Несомненно, на то были уважительные причины — Джошин-сама так захотел. Однако Хаширама не был бы собой, если бы не находил обходные пути даже в такой сложной ситуации.       Тобирама не знал, как именно его брат смог уговорить Юа-чан, возможно, он даже не прилагал усилий для этого, но девушка почти постоянно проносила небольшие записки, передавая из рук в руки, дабы Тока, относящаяся к этой затее отрицательно, не заметила, иначе вырвала бы этот жалкий листок и разорвала на куски. Нужды в таком жестоком обращении с куском бумаги не было бы, если бы молодая госпожа не смеялась над этими резкими движениями и забавными звуками, но никто не жаловался, скорее желая посмеяться вместе с ребёнком, чем разбираться в бесконечных невысказанных недопониманиях.       В любом случае, в этих записках чаще всего не было смысла. Брат спрашивал, как проходил его день, уточнял, как поживала его племянница, и жаловался на обязанности, пришедшие вместе со званием Главы клана. Иногда он просил о помощи — если сплетни, услышанные от девушек, не врали, прямо сейчас активно шли очередные переговоры, однако в этот раз уговаривать на мир приходилось Сенджу. Хаширама удивительно близко к сердцу принял очередную казалось бы привычную стычку на границах, так что Учихам приходилось идти на огромное количество уступок, чтобы диалог наконец начался. Тобирама ненароком гордился братом, который соизволил стать чуть более серьёзным, но даже так не забывал про свою роль вечно ворчливого младшего, так что умудрялся время от времени ругать за глупые решения, принятые за время его отсутствия. Как бы то ни было, всерьёз углубляться в нынешнюю политическую ситуацию не желал, считая, что заслужил отдых, который и отдыхом назвать было сложно — родительство отнимало всё время, не позволяя уделить себе ни мгновения.       Теперь, однако, время отдыха подошло к концу. Тобирама знал, что пора возвращаться к обязанностям, к политическим интригам, к брату, с которым нужно было наконец поговорить. Он посмотрел на дочь, которая мирно засыпала у него на руках, и почувствовал, как в груди разливается тепло. Она была его будущим, его надеждой. И ради неё он был готов на всё.       Всё началось до ужаса банально: Юа-чан днём принесла записку, которую уже привычно хотела воровато передать, но была встречена протянутой рукой, вкладывающей лист бумаги ей обратно. Обеспокоенные глаза её тут же успокоились, когда ей объяснили — достопочтенный господин ответит на всё лично. Радостная, она даже забыла оповестить главу клана о надвигающемся изменении, оставив того в неведении о происходящем.       Хаширама, подумав сначала, что что-то случилось, бродил весь день, не зная, что и делать. Обычно молодая девушка после поручения такой важной миссии как передача невероятно тайного сообщения либо радостно прибегала обратно вечером, говоря, как же славно, что её навыки скрытности не подвели, либо же плелась, едва передвигая ногами, чтобы потом скромно и виновато сказать, что передать ничего не вышло. Сейчас же ничего не произошло. После того, как мужчина передал записку, никаких новостей не было, что, несомненно, вызывало разного рода мысли в голове.       Он ходил по огромному и тихому дому, переставлял документы с места на место, никак не мог приступить к делам, которые красным флагом развевались в мыслях, подчёркивая свою важность. Лишь после он осознал, что просто-напросто переживал. Тревога внутри достигла небывалых размеров, словно он был на поле боя, настороженный, ожидал, когда же наконец нападут.       Как-то утром он вышел из своих комнат, дабы выпить чаю, который подали как раз к тому моменту, когда он проснулся. Попивая напиток, он ненароком задумался над тем, насколько же пуст стал дом после того, как Тобирама покинул его. Они никогда не шумели. Не зная, что кто-то в доме есть, можно было и не догадаться об этом. Тихо было всегда. Но «тихо», оказывается, бывает разное. Когда Тобирама тренировался, где-то издалеко всегда был слышен звонкий звук металла, когда находился в своей лаборатории, совсем слабо доносился специфичный запах, который Хаширама ассоциировал с братом.       Иногда, возвращаясь домой после долгой миссии и слыша тишину, он думал, что, возможно, покинь Тобирама это место, никто бы и не заметил, настолько аккуратен он был, не оставляя после себя ни завалявшейся книги, ни тявана, когда-то полного чая. Однако сейчас Хаширама осознавал, что, несмотря на отсутствие этих мелочей, все равно нахождение брата ощущалось каким-то неведомым образом. Не силясь объяснить, он только чувствовал, знал, что найдёт родного человека где-то в пределах стен дома. Сейчас же это чувство его покинуло.       Правы были старшие, когда с мудрым видом утверждали, что люди начинают что-то ценить, лишь потеряв. Отныне и Хаширама был способен сказать подобное: уходя на переговоры, он не ощущал большой разницы между рёканом, в котором его разместили, и домом, который стал ощущаться холодным, несмотря на яркое солнце, словно потеряв свойство греться.       По этой причине заметить изменения было довольно легко. Хаширама желал заметить эти изменения. Желал однажды проснуться и осознать, что чувствует чакру брата, такую свежую и искрящуюся, ближе хотя бы на чуть-чуть.       Аккуратно ступая, он настороженно оглядывался, боясь, что чувства его обманули. Кончиками пальцев держась за стены, он повернул в комнату, в которой обычно по утрам члены семьи сидели вместе, занимаясь каждым своим делом. По сей день иногда он вспоминал, как, просыпаясь самым последним, он входил в это место, в котором отец читал книгу, а младшие братья играли в игру, в которой уже не было места ему. Конечно же из-за опоздания, никак не потому, что старший брат их смущал. Теперь же его встретил только один задумчивый силуэт.       Тобирама стоял спиной, разглядывал сад, который так полюбил, хорошо, что раздвижные двери выходили на него. Видя, насколько сильно младшему брату начал нравиться сад, Хаширама тогда начал лишь активнее за ним ухаживать, желая там самым порадовать. Возможно, его старания окупились? Сад стал не простым местом отдыха, он стал символом их связи, пусть и молчаливой.       — Как обычно, ты начинаешь свой день с чая, — с лёгкой усмешкой сказал Тобирама, не двинувшись с места. Он всегда замечал детали, и сейчас его внимание привлекла дымящаяся чашка, стоящая на низком столике. Сладковатый аромат трав и цветов, смешанный с запахом чая, наполнял комнату. — Что-то остаётся неизменным, не так ли?       Не получив ответа, он обернулся, и тогда стало видно и маленькую девочку, которую он держал на руках. Она была настолько мала, что была не замечена таким опытным шиноби как Хаширама. Хотя, быть может, он просто был настолько обескуражен, что и забыл о важности наблюдательности.       Малышка была такой милой. Аккуратной. И щёки румяные, и ручки пухлые. Да она сама пухлая такая, прямо потискать хотелось.       — Чего стоишь? Твой ведь дом, — издевательская ухмылка всё никак не сходила с губ Тобирамы, он знал и понимал, что сейчас чувствовал брат, и оттого был рад — в конце концов, его дочь и правда была очаровательна.       Неспешно ступая, не сводя взгляда, словно желая загипнотизировать, заставить никуда не уходить, Хаширама встал перед ними преступником, ожидающим приговора. Несмотря на свой рост, он смотрел на брата исподлобья, как ребёнок, знающий, что, если сделать достаточно милое лицо, его не накажут.       — Познакомься со своей племянницей, — поправив ребёнка и ткнув её в щеку, заставив тем самым улыбнуться, Тобирама продолжил — Митама-чан.       — Она похожа на Итаму, — было единственным, что сказал в ответ. И было в его словах неверие, ведь доселе он никогда не сомневался, никогда не медлил. Но вот, где в итоге оказался — великий воин переживал, не навредит ли, не переборщит ли. Именно эта заминка показала Тобираме, как же им дорожат. Именно тогда он понял, что все извинения, столько многочисленные и разнообразные, не были подобным быстрым «прости», которые произносят другие, стоило только случайно провиниться, но были искренние. Вина в самом деле разъедала внутри, не позволяя отвлечься. И заполнилось сердце Тобирамы тогда такой преданностью и заботой, которую он никогда до этого не испытывал.

Дорогой брат,

Пусть это письмо найдёт тебя в здравии. Много времени прошло с тех пор, как мы последний раз говорили, и с каждым днём я все острее чувствую тяжесть своей вины. Я пишу тебе не как глава клана, а как старший брат, который осознал свои ошибки и просит прощения.

Ты всегда был для меня не просто младшим братом, но и частью моей души. Я помню, как мы вместе тренировались, делились мечтами и смеялись над мелочами. Но где-то на пути я позволил гордости и обязанностям затмить то, что действительно важно — нашу связь. Я был слеп, думая, что могу управлять всем в одиночку, не замечая, как отдаляюсь от тебя.

Я понимаю, что мои поступки и слова могли ранить тебя, и за это я глубоко сожалею. Я не прошу тебя забыть обиды сразу, ибо знаю, что раны, нанесённые временем, заживают медленно. Но я прошу тебя дать мне шанс исправить то, что было сломано. Наш клан силен, но без тебя он неполон.

Пусть боги даруют тебе здоровья и благополучия, а твой путь будет светлым. Я надеюсь, что однажды мы сможем снова идти рядом, как братья.

С уважением и надеждой,

Твой старший брат,

Хаширама.

      Такое письмо как-то принесла ему Юа-чан рано утром, когда птицы только-только начинали петь свои задорные песни. Она никогда не читала содержимое, так что улыбка, появлявшаяся обычно у непосед, когда их затеи оканчивались удачно, как всегда украшала её лицо.       Тот день был наполнен привычными делами, заботой о дочери и непрекращающимся желанием подремать, но, стоило только ночи вступить в свои права, как Тобирама наконец ощутил тяжесть нужды высказаться, и любой намёк на сонливость пропал. Он хотел рассказать брату о своей обиде, возможно, даже принять и признать ошибку, сознаться в своей категоричности. Слыша, как сопит его ребёнок, он начал писать ответное письмо, полное чувств и зачеркиваний.       В этой драматичности и жеманности не было никакого смысла — они не виделись около двух месяцев. Срок и в самом деле смехотворный, так как у них иногда бывали миссии, чья продолжительность в разы превышала эти жалкие два месяца. Однако это был первый раз, когда они не поддерживали связь. Первый раз, когда тишина была не привычной и удобной, а холодной и враждебной.

Старшему брату,

Твоё письмо лежит передо мной. Я читал его много раз, и каждый раз мои мысли возвращались к тому дню, когда мы поссорились. Ты говорил о защите клана, о долге, о жертвах, которые должны быть принесены. Но ты не сказал самого главного — что ты хотел защитить и меня, и мою семью. Ты выразился так, будто моя дочь — лишь пешка в твоей игре, и это ранило сильнее любого меча.

Я понимаю, что ты действовал из лучших побуждений. Ты всегда был тем, кто ставил интересы клана выше своих собственных. Но ты забыл, что я — твой брат, а моя дочь — твоя кровь. Ты мог бы объяснить, мог бы найти другой путь, но ты выбрал жесткость, и это оттолкнуло меня.

Я не отправляю это письмо, потому что не готов к разговору. Моя обида еще слишком свежа, а страх за дочь слишком велик. Но знай, что я не забыл тебя как брата. Возможно, однажды я смогу понять твои мотивы и простить тебя. Но не сейчас.

Твой младший брат,

Тобирама.

      В конце концов, это было бессмысленно. Бумага была испачкана чернилами, которые, не успев высохнуть, уже канули в лету, настолько сложно Тобираме было предпринять хоть что-то. Однако кое-что он понял хорошо — мириться следовало. Может, не сейчас, но потом уж точно. Как бы ни было в клане тяжело жить, это всё равно было лучше, чем полное ничего. И Тока с Юа-чан в любом случае поддержали бы его.       Сейчас, видя глупое лицо брата, который даже обнять их боялся, он начинал верить, что и ему можно вновь довериться, дать далеко уже не второй шанс.

***

      За эти месяцы Тобирама совсем позабыл о том, каким же активным был его брат. Конечно, он помнил об этом факте, но посмел как-то приуменьшить масштабы. Понял только, когда семья наконец начала проводить время вместе. Его дочь, несомненно, была счастлива иметь при себе кого-то, кто не только не уставал от игр, но и намеревался их продолжать несмотря на запрет от мамы, который в свою очередь желал уложить её спать. Из-за этого Митама-чан настолько уставала к вечеру, что начала лучше спать, но высыпалась в итоге настолько хорошо, что требовала больше игр. Всё бы ничего, если бы игры не наскучивали через какие-то полчаса. Не помогали даже самодельные игрушки, которые Тобирама успевал сделать впопыхах.       Вот и в данный момент, когда у него брали мерки для нового кимоно, которое, как выразился Хаширама, просто обязано было быть по поводу такого важного события, как выход малышки в свет, ребёнок всё никак не хотел успокоиться. Юа-чан как только не исхитрилась, чтобы хотя бы немного улучшить ситуацию, но ничего не помогало.       — Аниджа, — приняв свое поражение, сказал Тобирама, — иди и займись ребёнком.       — Ты уверен в этом? — расслабленно сидя возле младшего брата, сказал Хаширама, смотря через полуприкрытые глаза. — Недавно ты говорил, что наши игры плохо влияют на ваш распорядок дня.       Вздохнув, Тобирама закатил глаза. Стоять на месте, пока какая-то девушка пыталась выяснить, насколько же сильно изменилось его телосложение, чтобы после подогнать одеяние, было утомительно. Тот факт, что в соседней комнате мучалась Юа-чан, нисколько не помогал. Теперь даже Хаширама не желал войти в его положение и помочь! День начинал потихоньку раздражать. И летний зной не помогал…       — Почему Тока не может это сделать? — капризно выразил своё мнение Хаширама, при этом не сменив ни положение, ни выражение своего лица.       Девушка, о которой шла речь, тут же насупилась, посмотрев на своего господина в ожидании защиты.       — Тока должна быть рядом со мной. А ты должен быть рядом с ребёнком, — почти процедил в ответ. Мельком кинув взгляд на своё телосложение, он вдруг осознал, насколько же потолстел. Не было больше никакого упругого пресса и мощной спины. Какой ужас, а ведь раньше он об этом даже не задумывался!       Посмеиваясь, Хаширама всё-таки встал и ушёл в направлении той комнаты, в которой находилась молодая госпожа. В этой битве победа была за ним. Хорошо, что брат знал, что Глава клана Сенджу лишь дразнился, иначе, Хаширама был уверен, ему бы прилетел кулак в лицо прежде, чем он успел бы стереть с губ довольной ухмылки.       Тобирама, дёрнув головой, чтобы тонкая ткань, скрывающая его лицо, не мешала, перешагнул с ноги на ногу, пытаясь успокоиться. Не обращая внимания на его лёгкие одеяния, жара всё равно была беспощадна. Ветер, время от времени гуляющий, не помогал, а доступа к чакре было недостаточно, чтобы охладить себя. Чакры хватало разве что на маленькие водяные фигурки самураев, которые так любила дочка за их подвижность, так как никаких других кукол, способных на подобное, у неё не было.       Ему определённо следовало как можно скорее привести своё тело в норму, так больше продолжаться не могло. После становления родителем он и вовсе позабыл о себе, уделяя всё внимание ребёнку. Когда он в последний раз внимательно смотрел в зеркало? Нужно бы оценить, насколько глубокими стали его круги под глазами.       — Так что? — прозвучал робкий шёпот. Прийдя в себя, Тобирама осознал, что всё это время с ним вели беседу. Молодая девушка, робко стоя подле, прятала взгляд и мяла подол своего рукава в ожидании ответа.       — Я не услышал, что Вы только что сказали. Не могли бы повторить? — вежливо ответил он, скрашивая неловкую паузу. Парень почти чувствовал, как где-то там хихикала Тока, точно поняв причину этой ситуации.       — Я спросила, что Вы предпочтёте: хризантемы или лилии?       Вопрос несколько обескуражил, своей странностью не позволив быстро дать ответ. Тобирама не был человеком, который хоть сколько-нибудь разбирался в символизме, да и виды цветов не различал. Для него что хризантемы, что лилии — пустой звук. Возможно, будь он женщиной или Хаширамой, это что-то тронуло бы в его душе, но он не был никем из них, так что продолжил хранить молчание.       — Хризантемы, — вместо него быстро ответила Тока, подхватив заодно под локоть и начала грубо вести его в сторону выхода. Кажется, молодая портная продолжала что-то спрашивать, уточнять, но её уже и не слушали — Тока решила покончить с этим затянувшимся спектаклем.       — Как грубо, — коротко прокомментировал Тобирама, демонстративно отряхнув свою руку. — И почему я должен носить женское кимоно?       — Потому что такова традиция, — в тон ему сказала Тока, посмеиваясь. — Мне кажется, тебе даже подойдёт, — подмигнув, девушка поспешила к ожидающим их людям.       Громко и недовольно вздохнув, Тобирама попытался себя успокоить. Повезло, что мерки брали в доме, а не в гофукуя, иначе тревога изъела бы внутренности.       Присутствие одной только девушки, которая так кротко и чётко выполняла свою работу, уже доводило до такого состояния. Казалось, что, понаблюдав за ними, она обязательно побежит к своим подругам, дабы рассказать чего-нибудь интересного, из-за чего Тобирама всеми силами пытался не использовать в речи слова, которые точно указали бы на пол ребёнка. Нельзя ведь было, чтобы хоть кто-нибудь узнал об этом до официального праздника.       Несомненно, он оправдывал своё поведение следованием строгим традициям, однако понимал, что делал это не только поэтому. Ему было, как бы забавно ни звучало, страшно. Он уже боялся представить, как клан примет Митаму-чан. Не выгонит ли сразу, как увидит? Вряд ли они посмели бы возразить Хашираме, главе клана, но говорить неприятные вещи за спиной им никто не мешал, не так ли?       Чувствуя, что вновь начинает переживать, Тобирама в который раз глубоко вздохнул и собирался войти в комнату, в которой находилась его дочь, чтобы позволить себе в который раз забыть обо всех проблемах в её компании, но был остановлен едким комментарием Токи:       — Ты так забавно пытался скрыть, что родилась принцесса, а не принц, — на губах искрила ухмылка, в которой было не так много искренности, как хотелось её носительнице. Похоже, она сняла свою повязку сразу же, как выдалась возможность. Как-никак, носить на пол-лица лоскут ткани бывает не просто непривычно, но и почти опасно — Тока иногда всерьёз переживала, не задохнётся ли как-нибудь случайно.       Поразмыслив недолго, Тобирама пожал плечами и отвёл взгляд, не зная даже, что должен сказать.       — Не думаю, что это заставит клан вмиг выгнать тебя, — скоро продолжила куноичи, смахнув чёлку, которая налезала на глаза. — К тому же, твой брат неплохо справляется со своей работой, — кинула она, пока двигалась вперёд к двери.       — Что ты имеешь в виду? — очнулся вдруг от транса Тобирама, быстро подходя к подруге, заинтересовавшись.       — Говорят, что он всё это время ходил и сыпал намёками, какой же Джоджи-чан прекрасный и светлый ребёнок, каким же сильным шиноби будет, — говорила она легко и расслабленно. Встав уже спиной к двери, она посмотрела ему в лицо и улыбнулась уже более дружелюбно. Медленно открывая дверь, она продолжила: — Я слышала, что все уже готовят вам подарки.       Стоило ей закончить, как пред глазами Тобирамы открылся вид на комнату, в которой были Хаширама, Юа-чан и та, ради кого он всё и затеял — его дочь. Солнечный свет почти слепил, но, быть может, это была надежда. Возможно, их небольшой семье повезёт, и подарки будут неплохими.

***

      Он раздражён — и ему невероятно за это стыдно.       Сначала приходит злость. Она кусает за щёки, вынуждает сжимать руки так сильно, что ногти впиваются в ладонь, волнами посылает кровь по всему телу, принуждая то ли к действию, то ли к побегу от причины такой разрушающей внутренний покой эмоции.       А после приходит стыд. Такой же разъедающий, унизительный.       Плечи слегка сгорблены, взгляд отведён в сторону в попытке показаться задумчивым, но на самом деле за ним скрывается жгучее чувство стыда. «Что со мной творится?» — думает Тобирама. Он ведь не такой. Он не из тех, которые из-за любой мелочи способны громко хлопнуть дверью и выйти из комнаты, специально при этом жалуясь. Он терпеливый. Миролюбивый, если призадуматься.       Однако временами терпения не хватает. В самом деле, что сложного в том, чтобы недолго проследить за ребёнком? С каких пор жалкие несколько минут, пока он скоро пытался привести себя в порядок, были способны вместить в себя такие ужасные события, что слёзы накатывали на глаза?       Хаширама хороший человек. Хороший брат. Неплохой глава клана. Но как же он плох в воспитании детей. Впрочем, чему тут удивляться? Он всегда был тем, кто сражается на передовой, а не нянчит младенцев. Война не оставила ему времени научиться чему-то, кроме как замахиваться мечом.       Это утверждение даже звучит абсурдно. Разве человек, вырастивший трёх братьев, мог растеряться перед трёхмесячным ребёнком? Тобирама сжал зубы. Они оба выросли среди мечей и смерти — но хотя бы он пытался читать, наблюдать, учиться. Хаширама же верил, что доброты достаточно. И вот результат: взрослый мужчина, дрожащий над плачущим младенцем, словно находился лицом к лицу с целым кланом врагов.       Тобирама делает глубокий вздох. Он делает это нарочито, почти театрально, пытаясь убедить самого себя, что ситуация всё ещё под его контролем.       — Что у вас здесь произошло? — холодно спрашивает он, скрестив на груди руки.       В ответ слышится многозначительный всхлип. В объятьях Хаширамы, взрослого человека, за спиной которого долгие годы войны, покоится маленькая девочка, неспособная управлять руками достаточно, чтобы утереть слёзы. Но не стоит обманываться — почти такие же горючие слёзы застыли в глазах Хаширамы. Святые Небеса, насколько же несуразно это выглядело! Разбросанные вокруг игрушки лишь добавляли сцене немного драматичности.       — Она начала плакать! А я совсем не знаю, что делать в таких случаях… — печально отзывался Хаширама, чья трясущаяся нижняя губа не позволяла говорить чётко.       — Поэтому ты решил, что поплакать вместе с ней — лучшее решение? — забирая ребёнка на руки, издевательски отзывался Тобирама. Чувство раздражения потихоньку уходило, вместе с ним тело покидали и муки совести, позволяя выпрямить плечи.       — Я правда думал, что справлюсь… — голос брата слегка дрогнул. — С вами было легче. Вам я хотя бы не боялся навредить, — на короткое время на губах появилась слабая улыбка, словно Хаширама вспоминал дни, когда они все вместе играли на лугу, но она пропала так же быстро, как кончилось их сладкое юношество.       Тобирама слушал короткую речь брата с нахмуренными бровями, как будто позабыв о дочери, которая, как только оказалась на его руках, тут же успокоилась. Высокопочтенный Джошин-сама абсолютно не знал, что же ответить своему Анидже. Поддержка всегда была его слабой стороной, и этот изъян обычно не играл никакой роли — в конце концов, для шиноби важна отстранённость, а не сочувствие — однако бывали моменты, когда приходилось сильно жалеть, что никогда не пытался как-нибудь заполнить пробелы в этом вопросе. Поразительно, но об этом Тобирама задумывался исключительно в обществе своего брата.       — Мне следует считать оскорблением, что Митама-чан перестала плакать, как только ты пришёл? — с уже более уверенной усмешкой сказал Хаширама, тем самым позволяя Тобираме прекратить судорожно перебирать варианты с обнадёживающими фразами по типу «что было, то прошло».       — Гордись тем, что она не расплакалась сразу, как увидела твоё глупое выражение лица, — закатив глаза, фыркнул в ответ, полушутя. Малышка за короткий срок успела не только успокоиться, но и вновь зажечься желанием играть. Рядом с ней уже кружились водные фигуры, принявшие в этот раз форму бабочек и птиц. Митама-чан внимательно следила за их действиями, временами даже посмеиваясь. Уже в который раз Тобирама гордился собой за создание такой техники, которая не просто отвлекала ребёнка хотя бы ненадолго, но и не тратила слишком много чакры, не успевшей до сих пор восстановиться.       Дочка дёргала руками, лепетала. Коротко говоря — упивалась своим детством, не обременённым никакими проблемами. Того же не мог позволить себе её родитель, которого, несмотря на любые доводы, обуревали сомнения и бесконечные тревожные мысли. Он, сам того не замечая, сжимал ткань кимоно под своими руками, не позволяя себе расслабиться ни на мгновение.       Солнце ярко светило, бликами перебегая от одного края комнаты к другому, призывая начать двигаться, прыгать от счастья, радоваться в конце концов такой погоде. Ветер вторил ей слабым потоком, ласкающим щёки и нежно целующим волосы, заставляя их трепетаться. Ипомея, уверенно разросшаяся по дому, хихикала, довольная таким вниманием. Вдалеке журчал слабый ручей, рядом с которым цвели ирисы, казалось и недовольные тем, что их несколько проигнорировали, но и не печалившиеся по этому поводу.       Волосы Митамы-чан, и без того тёмные и густые, быстро отрастали. Через неделю-другую и можно смело собирать ей различные причёски. Тобирама одновременно держал в голове две мысли: «следует научиться собирать пучки на первое время» и «как бы никто не начал подозревать, из какого клана второй родитель».       Подарив дочери жизнь, Тобирама обрёк себя на вечное противостояние. Теперь ему предстояло скрывать правду: кровь Мадары, заклятого врага, текла в жилах его ребёнка. И всё же — даже сквозь гнетущий страх разоблачения — он не мог отрицать: рождение маленькой принцессы стало для него самым ярким счастьем. Две бездны боролись в его сердце: безграничная любовь и всепоглощающий ужас.       — Эй, — коротко позвал его Хаширама. — Она жуёт эту игрушку уже довольно давно. Может, хватит так пристально за ней наблюдать? Она ведь не какой-нибудь тигр в горах.       Тобирама моргает, словно выныривает из своих мыслей. Сам того не замечая, он, оказывается, и в самом деле всё это время сидел, сосредоточенно следя за действиями дочери.       — Вдруг она подавится? — защищаясь, ответил он.       Хаширама лишь закатил на это глаза, да так настойчиво, что не заметить было невозможно. Подхватив племянницу за подмышки, он удобно расположил её на своих коленях и принялся пытаться забрать игрушку изо рта. Однако, как бы он ни тряс её, молодая принцесса не поддавалась, крепко держа тряпичную куклу.       Быстро сдавшись, Хаширама с умным видом продолжил:       — Видишь? Ничего глотать она не собирается, — почти с гордостью говорил он. — Поразительно, сколько силы в этой беззубой челюсти! Ты станешь самым сильным шиноби, не так ли? — лелеял он, быстро позабыв обо всём, стоило только увидеть эти пухлые румяные щёки.       Тобирама вздохнул, принимая поражение. В последней попытке доказать свою точку зрения, он промямлил что-то о том, что всего лишь переживает за благополучие дочери.       — Брат, — вновь вернувшись к серьёзной интонации, говорил Хаширама, впрочем не отвлекаясь от племянницы, с которой продолжал веселиться, — ты не просто переживаешь. Ты выдумываешь какую-то чепуху. С Митамой-чан всё в порядке. Наш праздник тоже пройдёт отлично. — мужчина наконец соизволил повернуться к своему собеседнику, прежде чем продолжить. — Иногда мне кажется, что наше спокойствие держится исключительно на твоём напряжении. Может, тебе следует каждый день кричать какие-нибудь глупости, чтобы все беды разом исчезли? — бормотал он задумчиво, однако вскоре не выдержал и сорвался на смех.       — Идиот… — надулся Тобирама, чьи дрожащие губы, сдерживающие изо всех сил смех, рвущийся наружу, говорили больше. — И отдай мне ребёнка, ты плохо на неё влияешь!       Митама-чан, увидев, что все вокруг смеются, и сама поддалась атмосфере, возможно посчитав, что произошло что-то хорошее. Правда, игрушку выпускать изо рта она так и не согласилась.

***

      Сколько бы Тобирама ни пытался себя успокоить, всё равно краем сознания чувствовал, как подрагивают его руки. Пальцы были крепко сжаты, позволяя тем самым ощутить шероховатость уже давно заживших шрамов. Пытаясь снять напряжение и разжать наконец кулаки, он сделал глубокий вдох. Даже воздух ощущался иначе. Был гуще? Свежее? Холодное напряжение засело в груди, отказываясь отступать. Стоя перед закрытыми сёдзи и пытаясь скрыть своё волнение, Тобирама отметил только, что размеренное дыхание словно ухудшило состояние тела, заставив беспокойство уйти глубже внутрь, спрятаться где-то за рёбрами.       Наконец, этот день настал — праздник ста дней. В поместье царило непривычное оживление: слуги бегали туда-сюда, стремясь достичь идеала, их дети заинтересованно заглядывали внутрь, желая тоже поучавствовать, пусть и не до конца понимая причины. Даже старейшины, обычно серьёзные и хмурые, ненароком проявляли лёгкое нетерпение.       Ветра, обещающие скорый приход сезона дождей, стихли, словно даже природа затаила дыхание в ожидании церемонии. Над поместьем Сенджу плыл густой запах ладана, предвещающий начало празднества.       Сегодня соклановцы, те, кто подчиняются ему и доверяют свою жизнь, познакомятся с молодой наследницей Сенджу. Тобирама не знал, чего ожидать. Если бы он мог хотя бы мельком уловить обрывки тех шёпотов, что гуляли по селению… Однако Тока и Юа-чан позаботились, чтобы ни одна лишняя фраза не достигла его ушей. И теперь он должен был стоять пред своим кланом, не зная, какие мысли скрывались за их почтительным поклоном.       Время от времени попытки отвлечься достигали цели, однако довольно скоро сбрасывались очередной волной тревоги. Минуты покоя были хрупкими, как тонкий лёд на весеннем пруду — стоило сделать неосторожный шаг, и холодная вода снова захлёстывала сознание.       Тобирама помнил — пока его одевали в кимоно, чей подол был украшен хризантемами, он позволил себе на какой-то момент отвлечься. Тонкий шёлк струился, переливаясь на солнце. Он даже позволил себе небольшую слабость — признал, что вкус Токи был неплохим.       Иронично, но внутри удовольствие разливалось по венам от одной только мысли о том, что его волосы были достаточно коротки, чтобы не собирать их ни в какие сложные конструкции, чтобы не украшать тяжёлыми кандзаши. Это была маленькая победа в море условностей — возможность сохранить хоть крупицу привычного комфорта среди всех церемониальных неудобств. Несмотря на то, что Тобирама с детства был вовлечён в сложные традиции проведения официальных встреч, всё равно не любил следовать им.       Однако одно слово «кандзаши» напомнило об украшении, сделанном из кости павлина, которое носил в тот страшный день Учиха Мадара. Внезапно перед глазами встал тот самый зловещий силуэт — тёмные волосы, собранные в высокий хвост, и хаотично бегающие глаза.       Стряхнув мимолётное напряжение с плеч, Тобирама больше не мог вернуться в то же состояние забавного неведения, которое позволил себе на краткий миг. Спокойствие ускользнуло, как хищный кот, слишком напуганный, чтобы долго оставаться на руках.       В конце концов, сёдзи раздвинулись. Тихий скрип деревянных рамок разрезал напряжённую тишину, и в щель между створками хлынул золотистый свет факелов. Вечерело.       Головы поднялись, желая увидеть как можно больше. Десятки глаз — от любопытных детских до покрытых пеленой возраста старейшин — устремились к открывающемуся проёму. Каждый затаил дыхание — словно это помогло бы глазам лучше видеть.       Пронзительные ноты флейты, словно вой зимней стужи, сплетались с глубокими вибрациями арфы, напоминавшими шум горного потока. Эта мелодия сопровождала из века в век все важнейшие события клана.       Её размеренный и чёткий темп неспешно провожал Тобираму в центр зала. Каждый его шаг был отмерен ритмом музыки — левой, правой, левой и снова правой — будто невидимые нити согласовывали его движения с инструментами.       Пока он шёл, заметил как в токономе повесили свиток. В священном месте, где обычно красовались иероглифы, слагающие мудрости, или пейзажи времён года, теперь висел узкий вертикальный длинный лист бумаги. На нём были слова: «Что было скрыто до сей поры — отныне будет явным навеки!» Чёрные иероглифы, выведенные твёрдой рукой, казалось, пульсировали в такт его учащённому сердцебиение. Слова звучали одновременно и как обещание, и как предупреждение.       Тобирама сел, послушно сложив под собой колени, мысленно благодаря отца за тренировки, которые теперь позволяли находиться в одной позе достаточно долго, чтобы никогда не падать в грязь лицом. Жёсткие татами оставляли отпечатки на бёдрах, несмотря на небольшую подушку, на которой он сидел, однако эта боль была ничтожна по сравнению с той ответственностью, что давила на плечи. Он вспомнил, как отец заставлял его сидеть неподвижно несколько часов кряду, объясняя это тем, что наследник не имел права ёрзать, словно непослушный щенок.       Рядом с ним положили колыбель, в которой всё это время находилась его дочь. Ложе из белого сандала, сделанное Хаширамой в качестве своеобразного извинения за своё долгое отсутствие, слегка покачивалось, словно подтасовывая в такт музыке.       Поразительно, насколько спокойным ребёнком дочка была в нужные моменты. Казалось, малышка нутром чувствовала всю важность церемонии — её красные глаза, слабо виднеющиеся сквозь тонкое покрывало, смотрели внимательно и излишне осознанно для её возраста.       Тока и Юа-чан встают. Становятся по обе стороны от него. Их фигуры, вытянувшиеся по струнке ровно, напоминали древних стражей у входа в святилище.       Их руки, временами подрагивающие, нежно берутся за края тонкой ткани, скрывающей его лицо. Отныне в кругу семьи Тобирама может не прятаться. Шёлк, сотканный из тонких нитей, начинает сползать, обнажая сначала острый подбородок, затем тонкие поджатые губы, наконец — пронзительный взгляд, в котором читалась вся многовековая мудрость их рода.       Тобирама выпрямляет свои плечи, глубоко вздыхает, прежде чем сказать:       — Благодарю клан за терпение в эти сто дней молчания, — слегка поклонившись, он не опустил взгляд. Его голос, низкий и размеренный, заполнил весь зал, заставив свечи дрогнуть. — Теперь же — узрите дитя, в чьих жилах течёт кровь клана Сенджу. И пусть каждый запомнит этот миг… — со своего места встал Фукуда, которого Хаширама пусть и не считал главным старейшиной, однако не мог позволить сместить его, дабы не вызвать очередную войну беспокойства в этот и без того сложный для клана период. — …ведь в следующий раз, когда вы усомнитесь в его праве находиться здесь, ваши руки отнимутся, а языки отсохнут.       Флейта громко зарыдала, её пронзительные визги прорезали воздух, словно клинок. Сенджу Фукуда, смертоносный шиноби, слегка нервно стянул покрывало, украшенное глициниями, с колыбели, и зал замер, увидев наследницу, чьё лицо было слегка напряжено.       Несмотря ни на что, каждый присутствующий поклонился, выражая уважение к молодой принцессе. Волна почтительных кивков прокатилась по залу, как поле колосьев по ветру. Молчание, которое временами прерывалось мелодией, было говорящим, не могло обмануть, заставив не заметить подозрительные взгляды воинов и обычных гражданских.       Хаширама, чей силуэт теперь был для Тобирамы сродни благословению, так же спокойно встал, чтобы, подойдя, вручить небольшой мешок, наполненный рисом и солью. От сглаза.       — Джошин-сама, я обещаю молиться Ками о счастье нашей наследницы. Прошу, примите мои скромные подарки, — говорил он размеренно, чётко произнося каждый слог. В то же время большое количество слуг вошло в зал, держа в руках сундуки самых разных размеров. Тобираме следовало позже узнать, что же в них находилось, однако уже сейчас он предчувствовал, что хитрая слабая ухмылка, которая красовалась на лице старшего брата, означала, что он страстно желал увидеть реакцию на свои подношения.       Одобрение главы клана возымело свой эффект — словно невидимая печать была поставлена под решением о преемственности. Теперь настала очередь старейшин дарить подарки. Тобирама ожидал формальных, ничего не значащих жестов, однако они смогли удивить его. Особенно веер, подаренный Мидзуно-сан — когда старейшина раскрыл его, зал непроизвольно ахнул. Сделанный из зелёного бамбука с чешуйчатым узором, он отливал синим при движении, как вода.       — Пусть принцесса плывёт против течения, как карп, превращающийся в дракона, — сказала женщина тихо, почти шёпотом, когда кланялась.       После старейшин начали подходить и остальные. Шеренга дарителей растянулась до самых дверей зала — каждый ждал своего момента, чтобы преподнести дар будущей госпоже. Изысканное кимоно из узорчатого шёлка, переливающееся всеми оттенками заката, кунаи, чьи ручки были покрыты тончайшей гравировкой с историей их клана, кандзаши, созданные из слоновой кости, с подвязками в форме сакуры, иностранные сласти, деревянные игрушки, вырезанные с удивительной точностью.       Все желали счастья и благополучия, произнося традиционные благословения, но их голоса звучали слишком громко, а жесты были излишне театральными. Они искренне пытались скрыть свою подозрительность, но Тобирама видел, как их взгляды скользили по лицу младенца, прекрасно зная, что они выискивали.       За Тобирамой сидели Тока и Юа-чан — два безмолвных стража. Их неподвижные позы были своеобразной защитой и поддержкой, физическим воплощением его власти. Тока, несмотря на шёлк, скрывающий нижнюю половину лица, зорко глядела на каждого, не упуская ни одного движения в зале. Юа-чан же, обычно такая оживлённая, сейчас напоминала каменную статую, и только подрагивание её рук выдавало напряжение.       Старейшина Фукуда, не отходя ни на шаг, стоял возле колыбели. Его тень, длинная и узкая, падала на покрывало с вышитыми глициниями, будто защитный барьер. В этом молчаливом противодействии читался весь драматизм момента — старый воин, привыкший к открытым битвам, теперь вёл очередную войну — войну за будущее клана.       Стоило солнцу уйти за горизонт, как глава клана — Хаширама — встал со своего места. Его мягкое кимоно, специально расшитое в традиционные цвета клана, шуршало при каждом движении. Он ушёл к саду, который сладко пах цветами — аромат ночных пионов смешивался с благовониями, создавая дурманящую смесь.       Вслед за ним, неспешно и семимильными шагами шли старейшины и гости сегодняшней церемонии. Их тени, удлинённые пламенем факелов, плясали по каменным дорожкам, словно древние духи, пришедшие посмотреть на обряд.       Слуги уже были готовы. На каждом выступе висели фонари, горевшие мягким огнём, отбрасывая тёплые блики на лица собравшихся. Этот свет, колеблющийся в вечернем воздухе, придавал ночи интимную атмосферу.       Флейта стихла, позволив арфе взять на себя инициативу. Её переливы, похожие на журчание лесного ручья, наполняли сад умиротворением.       Тобирама вышел последним, крепко держа в руках дочь, которая нервно прижималась к нему. Её маленькие пальцы вцепились в его одежду, словно птенчик, ищущий защиты. Уже сейчас он мог предугадать, что его ожидало ночью — Митама-чан, возбуждённая сегодняшним днём, отказывалась бы засыпать и только плакала.       Её красно-белые одеяния, символы чистоты, непорочности, хорошо смотрелись, отражая её новый статус. Тобирама, однако, имея белые волосы и красные глаза, чувствовал себя самым грязным человеком на свете.       После недолгих приготовлений всё было готово. Хаширама приблизился, его лицо, освещённое пламенем, выражало непривычную нежность. Он передал Тобираме фонарь с инициалами их отца. Бумага была тонкой, почти прозрачной, а иероглифы были выведены тушью с золотыми вкраплениями.       Эта традиция нравилась Тобираме больше всего — запускать фонари с именами предков, чтобы тем самым познакомить их с наследников. В этот момент, когда огонёк взимал в небо, он чувствовал, как прошлое и будущее соединяются воедино. Облака, которые были совсем редкими, как будто стеснялись помешать фонарикам достичь небес, были окрашены в нежный розовый цвет, время от времени отливая золотыми бликами в память об ушедшем солнце. Луна не спешила выходить, уступая, позволяя церемонии закончиться логически.       Тобирама смотрел ввысь, следя за полётом этих бумажных светящихся конструкций, невольно вспоминая свой детский восторг, который испытал, когда впервые увидел, как фонари плавали в небе. Теперь настала очередь его дочери смотреть на них с удивлением, широко раскрыв глаза.       Он был искренне рад тому, что Митама-чан наконец расслабилась, позволила страху непонимания отступить место любопытству и наивному счастью.       — Джошин-сама, — робко позвали его. Голос прозвучал так тихо, что почти потонул в шёпоте пионов и нежной игре арфы. Обернувшись, Тобирама увидел уже знакомое лицо — с добрыми глазами, в которых читалась преданность.       — Масаши, — признал он прибывшего. — рад видеть тебя в добром здравии, — почти робко продолжил он, припоминая, насколько тяжёлая одышка одолевала мужчину в тот день, когда родилась его дочь.       Масаши, который только хотел поклониться в приветствии, тут же смутился, начав отнекиваться. Его тёмные брови, которых не тронула седина, несмотря на достижение уважаемых тридцати лет, поползли вверх, а жилистые руки забеспокоились, будто отгоняя мух.       — Что Вы, Джошин-сама! — комично тряс он руками. Его тень на земле судорожно дёргалась, повторяя за хозяином хаотичные движения. — Ваша забота мне очень льстит.       Стоило ему договорить, как мужчина начал кланяться, словно сам не зная зачем. Он сгибался в поклоне, распрямлялся и снова сгибался — будто марионетка с оборванными нитями. Тобираму такое поведение забавляло. В уголках его губ дрогнула улыбка — первая за этот долгий и изнурительный день.       — Я должен поблагодарить тебя. Без твоей помощи не знаю, что случилось бы.       Слова эти словно добили мужчину. Масаши замер, его грудь резко вздымалась под поношенным кимоно, которое несмотря ни на что выглядело празднично, а пальцы судорожно сжимали край ткани. Губы, дрожа, вымолвили:       — Мне хотелось поздравить Вас с рождением прекрасной дочки, — голос его сорвался на хрипотце, но он сделал усилие, и следующие слова прозвучали уже громче: — а в итоге получил благодарности. Вот уж удивительный день!       Слабая улыбка дрогнула и на его губах. В глазах переливалась нежность — та особенная, которую чувствуешь, когда получаешь признание от уважаемых людей. В них отражалось пламя фонарей, золотыми искрами подчёркивающее все испытываемые им чувства.       Митама-чан, следившая за сценой с немым интересом, вдруг оживилась. Её крохотные пальчики разжали хватку на одежде матери, когда она хихикнула, и этот звук — чистый и звонкий — неожиданно разлился по саду освежающим ветром. Затем, словно осознав свою смелость, она скоро спрятала лицо в плече Тобирамы, однако её смеющиеся глаза всё равно выглядывали из-за складок синего шёлка.       Тобирама чувствовал, как что-то тёплое и лёгкое распирало его грудь. В этот момент, среди всех этих формальностей, вдруг случилось что-то настоящее, не спрятанное за слоями вежливости — настоящее человеческое счастье, которое не нуждалось ни в каких ритуалах.

***

      Ливень беспощадно бил по окнам, словно тысячи кулачков, тарабаня по стеклу, требовали впустить бурю внутрь. Ветер завывал всё громче и громче, его голос переходил от низкого гула к пронзительному свисту, словно невидимый зверь точил когти о стены дома. Природа потихоньку начинала принимать облик злого монстра: деревья за окном склонялись под ударами стихии, их ветви, похожие на скрюченные пальцы, царапали мокрое небо. Этот сезон дождей пришёл как всегда вовремя, неумолимый в своей пунктуальности, словно сама вселенная сверяла часы по его приходу.       Тобираме нравилась эта система. Он сидел у окна, наблюдая, как капли, сливаясь в ручьи, рисовали мимолётные узоры на окне. Никогда в жизни он не встречал ничего более логичное и последовательное, чем всё то, что было создано природой. День шёл за ночью, цветы раскрывались в то же время, когда начинали распевать свой хор птицы. Здесь не было места человеческим слабостям — только безупречный механизм мироздания.       Митама-чан, лёжа на спине, яростно барахталась на мягком одеяле. Её возбуждённые дрыганья ножками и ручками напоминали черепаху, которая никак не могла перевернуться. Она не позволяла матери надолго отвлечься — её настойчивый лепет и хватательные движения ясно говорили: «Всё внимание должно принадлежать только мне!»       — А вот и я! — вдруг послышался резвый голос Хаширамы, ворвавшийся в комнату вместе с порывом ветра из приоткрытой двери. Его топот ног прервал спокойствие, а настроение, яркое и шумное, словно не соответствовало окружающей атмосфере тишины. — Ты всё-таки оценил мой подарок! — воскликнул он, не удосужившись даже сделать вздох, и сразу бросился к племяннице. Большие руки, привыкшие сокрушать врагов, теперь беспрерывно холили и лелеяли малышку с нежностью, которой никто бы не ожидал от великого воина.       Было забавно наблюдать, как старший брат стоял на коленях перед этим крошечным созданием. Великий Сенджу Хаширама, перед которым трепетали целые кланы, теперь покорно склонял голову перед маленьким человеком, за спиной которого не было никаких достижений. И всё, что требовалось, чтобы покорить непобедимого — всего лишь юката, подаренная им же, в которую была одета Митама-чан. Ярко-фиолетовая ткань с вышитыми цветами делала малышку похожей на драгоценную куколку, а довольная улыбка Хаширамы говорила о том, что его сердце безвозвратно завоёвано.       — Тобирама, — сказал брат, его пальцы замерли над пухлыми щеками Митамы-чан, хотя улыбка не покидала лица. Не отвлекаясь от игры с ребёнком, пытаясь своей увлечённостью скрыть червячок сомнения, он продолжил — я тут немного подумал…       — Говори уже, — с усталой улыбкой ответили ему. Тобирама почувствовал, как по спине пробежался холодок — этот тон, эта искуственная небрежность в голосе Аниджи никогда не предвещала ничего хорошего. Послепраздничное настроение странно ощущалось — тело было раслаблено, как после горячей ванны, однако где-то на задворках сознания оставалось напряжение, будто невидимая струна, готовая сорваться в звенящий диссонанс.       — Переговоры всё ещё идут… — Хаширама наконец оторвал взгляд от малышки, пряча глаза, его пальцы нервно теребили край детского одеяльца. — А ты как раз отныне можешь выходить в свет… — мямлив он, словно подросток, признающийся в провинности.       Тобирама вздохнул. В груди что-то перевернулось — ну всё, отдых кончился. Пришло время встретить лицом к лицу со своим главным врагом — отцом его дочери, который даже не подозревал о её существовании.