В обрывках прошлого

— арс, — антон, всё это время где-то в квартире сидевший, кажется, даже ночь он провëл не в спальне, потому что за все десять часов темноты арсений так и не ощутил тëплых рук на талии, которые всегда укладываются так мягко, стараются прижать ближе, словно постоянно не хватает этих объятий, ведь такой шастун тактильный до невозможности, что хочется его затискать, зная, что в ответ вы получите тоже самое, такое же нежное, только в тысячу раз больше. и сейчас он стоит на пороге комнаты, мнётся в дверях и выглядит как-то странно, не то, что заспанно, а просто так, будто волнуется сильно. он переминается с ноги на ногу, пальцы на ногах поджимает, потому что пол холодный, неотапливаемый, и тут же вспоминается, как арсений шутить любил, мол, коты — теплокровные, холод не любят. он за спиной держит что-то, но не показывает, и голову опускает, чтобы не увидел арсений его улыбку раньше нужного. — я тут это... — нет, антон, погоди. я тоже хочу кое-что сказать, и позволь, я буду первым, — арсений вскидывается тут же, начинает сразу же хмуро, резко, совсем непривычно. он ведь против криков дома, даже когда в разных комнатах, приверженец того, чтобы говорить спокойно, тихо, и на всё всегда отвечает своим ласковым голоском, не терпит грубости потому что. а сейчас и сам свои же правила нарушает, сбрасывает одеяло и усаживается на край кровати, а сам будто бы от злости кипит, переполняет его гнев, а что-то внутри не даёт всем эмоциям вырваться. — мне не нравятся наши отношения в последнее время. ты всю эту неделю только и делаешь, что от меня бегаешь, постоянно где-то пропадаешь, и мне так мерзко от этого. я не хочу ни в чëм разбираться, шаст, уж прости. я всё давно уже решил, и, в общем... нам нужно взять паузу. или расстаться. понимаешь? уходи, антон. — хорошо, — шастун не противится. понимает, что оправдывать себя бесполезно, ведь арсений упрямый, арсений если не добьётся своего словами, то выставит за дверь просто так, силой. он только подходит ближе, оставляет на кровати большой, наполненный чем-то конверт. — открой потом, пожалуйста. не выбрасывай, — и просит с такой горечью в глазах, словно это — последняя просьба перед смертью, словно он — узник, которому пришло время для казни. и ведь так и будет, ведь слова арсения по сердцу бьют ножом, протыкают насквозь и ударяют по той же ране в сотый раз, бьют и бьют, пока вместо органа в теле безжизненном дыры не остаётся, пока плоть не перестаёт истекать алой кровью, пока та не свернëтся, не потемнеет, не засохнет. с уходом антона почти ничего не меняется. кажется, из шкафа пропала лишь малая часть вещей, со стен собраны его фотографии и разорваны их общие, да даже в ванной больше нет его розовой щëтки с присоской, потому что она падает постоянно, укатывается за ванную, а потом ищи, ищи, не найдëшь. и арсений, будь он проклят за то роковое утро, старается убедить себя, что всё хорошо, что это шаг — вынужденный, что так лучше если не антону, то ему. и хочется, чтобы дышать стало легче, только вот сердце обороты набирает, каждый стук за три стучит, и с ужасом остаётся заметить, что болит душа. — блять, письмо, — попов стукает себя по лбу, вспоминая про конверт, оставленный шастуном. садясь на кровать, на тот же уголок, как и тогда, он берёт в руки неизведанный подарок, вертит в руках, словно стараясь оттянуть время, пока можно будет его открыть. но время идёт, часы тикают с поражающей скорость, и стук этот порядком надоедает, начинает раздражать и бесить даже такая мелочь. а мысли шастуном заняты. как он там? куда подался? наверное, собрался переночевать к своим друзьям, а потом, вечером, кочевничать по гримëркам в офисе в поисках самого удобного и пригодного для сна дивана. разрывая бумагу, арсений достаёт оттуда длинное письмо. несколько склееных листов привычного формата аккуратно сложены гармошкой, раскрашены и обклеены всякими бумажными вырезками, наклейками, разрисованы глупыми рожицами и исписаны какими-то милыми фразами, похожими на признания из вкладышей жвачек «love is». и ведь шастун явно всё это делал сам — с свойственной небрежностью, неаккуратными и косыми вырезками. но и без этого оно выглядит просто потрясающе, ведь его мальчик старался сам, украшал, как мог, только чтобы сделать приятно, угодить, развеселить после трудных дней и порадоваться вместе с арсением. это ведь мелочь, простая бумажная открытка, но то, сколько сил, времени и чувств на неё было потрачено, сколько эмоций и желания было вложено, заслуживает простого человеческого уважения. немного сминая листочек по бокам, арсений замечает, как глаза мокрят, как слезиться начинают, а одна одинокая капля, словно кристал, вдруг падает на бумагу, размывает чернила ручки, оставляет их висеть какой-то серой, мутной кляксой. и антон в жизни арсения такая же клякса — был ведь чëткой важной буковкой, а стал лишь размытым воспоминанием, которое теперь не вернëшь, даже если листик высохнет, чернила не соберутся обратно в кучку. «одиннадцать причин, почему я люблю тебя», — гласит название по середине листка, написанное большими буквами, таким ярким розовым цветом, который антон всегда любил и всегда ассоциировал с их любовью, совсем такой же яркой, сладкой, полной впечатлений и горячо любимых моментов. арсений собирается с силами, поджимает губы крепко, намереваясь прочитать следующие пункты. «мы можем говорить обо всëм и ни о чëм», — их вечерние беседы были по-настоящему прелестны. оба уставшие, сидящие напротив друг друга за маленьким столиком на компактной, просто крошечной кухне, они могли без умолку перекидываться глупыми фразами, постоянно смеясь и хихикая. «с тобой никогда не скучно», — второй пункт. «ты веришь в меня», — третий. арсений откладывает листок, не в силах больше читать дальше, просто потому что не понимает, что тогда нагло на него, почему он посмел повысить голос на своё чудо, почему выгнал, почему разрушил все ожидания и мечты? а ведь мог бы по-другому, мог принять это письмо, улыбнуться в ответ и прокричать радостное «спасибо!», потому что шастун рядом, потому что он тут, в его объятиях и в мыслях, в сердце и в душе. а сейчас внутри пустота, и всего попова разрывает один, последний пункт. «мне не нужны причины чтобы любить тебя». и хочется биться головой о стены, хочется кричать, что он изменится, что не посмеет больше так себя вести, ведь не сможет больше ни минуты без него. — подожди, антон, постой! — попов выбегает на улицу просто так, без верхней одежды и только в домашней майке и шортах. на дворе поздняя осень, и прохожие верно будут думать, что он умалишëнный, раз подался из дома в такую погоду. но не главное это, не волнует ничьë мнение. и арсений лишь ворочается, глядит по сторонам, стараясь разглядеть худой высокий силуэт, в надежде, что шастун ещё не делся никуда, остался рядом, успел только выйти на улицу и пройти пару шагов от входа в подъезд. — антон, вернись, прошу! — попов падает на колени прямо посреди улицы, мутным взглядом смотрит в небо, вмиг посеревшее, затянувшееся тучами и готовое склонить над городом дождь, будто бы олицетворяя всю печаль, так глубоко засевшую внутри. нет больнее ощущения, чем принять свою ошибку, зная, что невозможно ничего изменить. и только не заметит он, как пара зелёных, чистых глаз вдруг сверкнёт искрой из перехода, как скрежет колëсиков от чемодана вдруг разрежет городской шум. и лишь знакомая, родная рука уложится на голое плечо, и обладатель этих тëплых ладоней попросит встать, проведëт до дома, до квартиры, уложит на кровать и попросит отдохнуть, поспать, успокоиться, и только один арсений будет знать, что за этим силуэтом скрывается шастун, которого он теперь не отпустит никогда. — дурак, дурак, а я ведь ещё как-то умудрился влюбиться в тебя.