Полисная мода

Они долго гуляют и бегают под дождëм – для Бродяги их кипячëнная, и всë ещё теплая фильтрованная водопроводная вода, откуда-то из верхней системы орошения, значит не больше, чем внеочередной душ; Брут же хочет выгулять своего Волка и новый внеочередной белый зонтик последней модели. Не зря же он сам вносил коррективы в штатное расписание погоды, верно? (Персей ещё тогда скашивает глаза, глядя как сильно разлетаются брызги с луж от быстрых летящих шагов Брута; будто бы тот надел не свои туфли, а лыжи. Или наоборот, а не длинные лыжи, а...) Он всë ещё об этом думает, даже когда они уже разуваются в прихожей умного дома. Брут оборачивается, чувствуя пристальный взгляд: – Что-то не так? – Ты ниже стал, – он ладонью чертит линию от своей макушки к чужим (своим) торчашкам, и убедившись в своей правоте, чешет чужой (нет, тоже свой) лохматый и едва влажный затылок, – И дело не в укладке. – А-а-а, ты про это, я же в тапках дома просто, – Брут улыбается и наглядно перекатывается с пятки на носок. Персей наклоняется и ищет что-то на обувной полке: – Это ты серьёзно на таких ходулях везде ходишь? – он подбрасывает в руке его туфлю на платформе, прицениваясь к весу. Добавляет, глядя как Брут подтормаживает, будто не может выйти на связь с космосом, или что там у звëздочек случается, – Ты чë? Тот моргает, словно только сейчас осознавая размер каблука: он вовсе не выглядит маленьким в крепкой руке и длинных пальцах Персея, хотя Брут привык, что в волчьих лапах что угодно будет как игрушечное... – Ну, чтоб быть выше. Чтоб красиво... – он ещё неуверенно растягивает губы в улыбке, но уже видит скептическое выражение лица Персика, и понимает, какую чушь несëт. – Модное... – Да чë ты. – припечатывает волк и остаëтся равнодушным к последнему писку моды. Наверное, хочет даже легонько постучать кому-нибудь по лбу этой туфлëй. Кому-нибудь, кто такое выдумал, создал и продал. Надо будет Лие позвонить, сказать, мол, травматичная какая-то обувь. Для неё, как для дизайнера, в первую очередь... – Грохнешься ещё с них, как будто с небес упасть тебе мало было, звезда моя, – у него в голосе столько нежности и иронии, сколько не было, даже когда Бруту захотелось сплести веночек из цветков с картофельного куста. Бруту так много ласки хочется сказать в ответ сейчас, что слова забываются сами. – Как ты вообще заметил? – рассеяно переспрашивает, чудом не забывая моргать. – Твой нос наконец на уровне моего, – Персей, в отличии от него, полностью сосредочен: стоит вплотную к нему снова, принюхиваясь и по-волчьи раздувая ноздри; смешно скосив глаза и наклонив голову, – И я могу сделать так: – он тычется и трëтся носом об нос. (Целуясь, Брут неосознанно встаëт на носочки, только затем, чтоб привычно повиснуть на волчьей шее.) (У Бродяги перехватывает дыхание от нежности, и он, отбросив дурацкий башмак подальше, наконец подхватывает своë (своë-своë-своë) родное Золото на руки.)