Это останется между мной и Костромской областью

       Душно.        Грудную клетку буквально распирает от сжатого воздуха. Едкий тошнотворный смог вонзается в легкие тысячей маленьких, едва уловимых иголок. Растекается по кровеносной системе, смешивается с плазмой, трансформирует ее в смертельный яд. А ноги болят так сильно, что хочется вырвать их к черту.        Позади слышится ритмичное тиканье. Часы уныло отбивают свой ритм.        Время движется неумолимо.

Славный город Кострома

В закромах полно ума!

Коль ума куда, кому

Надо ехать в Кострому.

       Иван жмурится, с силой надавливая ладонями на разгоряченный лоб. В глазах игриво пляшут искры, мерцая и переливаясь всеми возможными оттенками, образуя собой фантасмагорические фракталы всех видов и форм.        Отблески плавленного серебра будто жалят глазницы изнутри. Давление на черепную коробку кажется невыносимым, но ощущение того, как стремительно немеет все остальное тело ощущается гораздо хуже.        Он определенно точно не в порядке.

Говорят что в Костроме

Каждый при своём уме.

Далеко ль до Костромы,

А не дадите ли взаймы?

       За плотной коричневой шторой распростерлась Кострома.        Ее узкие однотипные улочки дышали вечерней тишиной и спокойствием, шедшими в противовес душевной смуте, что грызла сейчас нутро Гончарова подобно стае диких голодных собак.        Нужно срочно что-то предпринять.

Добрались до Костромы

Пораскинули умы.

Славный город Кострома

Надо глянуть в закрома.

       Скользкая обрывистая мысль пульсировала в висках палящим жаром, отчаянно требуя обратить на себя внимание.        Все-таки, рассудок — бесконечно живучее существо. Ни литры алкоголя, ни умеренная доза препаратов из определенной группы, ни даже проведенная в домашних условиях лоботомия не смогли вытравить его из больной головы окончательно.        Что-то еще осталось.        Блядь.

Поглядели в закрома,

А ума-то там нема!

Что-бы было по-уму

Надо думать самому.

***

       Гончаров открыл глаза.        Вокруг по-прежнему темно, а дышать, кажется, стало еще тяжелее. Оно и не удивительно, ведь он сидит в тесной запертой комнате рядом с трупом — уже сколько?        Иван не помнит.        Не помнит, что было до того, как он пришел в себя. Не помнит, почему из уголка его глаза вьется ручеек засохшей крови.        Не помнит...        Человек, чье бездыханное тело застыло в неестественной позе в нескольких сантиметрах от его собственного, Ивану кажется смутно знакомым.        Далекий расплывчатый образ, запечатленный в глубинах недосягаемой памяти.        Черты его лица, несмотря на существенную степень разложения, Гончаров находит изящными и притягательными. Его заломанные за спину руки — болезненно очаровательными. Посиневшая распухшая плоть с неясными следами кровоподтеков, закатившиеся глазные яблоки и выпавший язык — сосредоточиться на чем-то конкретном невыносимо сложно, и Иван замирает, из последних сил напрягая остатки сознания.

Чтобы было по-уму

Надо думать самому.

Самому, самому, самому.

       Ничего.

Не поможет Кострома

Если не дал Бог ума!

       Совсем ничего.

Если не дал Бог ума

Не поможет Кострома!

       Инстинктивно сглатывая подступивший к горлу ком, Гончаров подползает ближе. Теперь он может разглядеть приколотый к пожелтевшему халату бейджик с выведенной жирным шрифтом надписью: "Достоевский Ф. Д.".        Широко раскрыв рот и всячески игнорируя робкую пульсацию в затылке, Иван проводит дрожащей рукой по спутавшимся сухим волосам, кажущимся абсолютно черными в сгустившихся сумерках.        В голове свистит порывистый ветер. Что-то с силой ударяется в основание лба, но секунду спустя все беспокойства Ивана как будто стирает мощным электрическим импульсом.

Му-му, му-му

Надо думать самому!

       Границы времени размываются, подобно объятому волной песочному замку.        Несколько неопределенных мгновений спустя Гончаров, ведомый внезапным асоматическим порывом, обнажает горящую плоть и проводит головкой члена по размытым очертаниям чужих губ.        Холодные.

Му-му, му-му

Надо думать самому!

       Происходящее кажется полностью правильным и закономерным. Покрытый смазкой и следами, предположительно, гноя ствол, с нажимом обводящий впалую щеку — не вызывает никаких вопросов.        Из мертвого тела в умеренном объеме вытекает бесцветная зловонная жижа. До крови закусив губу в приступе благоговейного восхищения, Гончаров опускает в нее пальцы, размазывая густую субстанцию по полу, и одномоментно кончает поверх чернеющей смоли волос.        С его губ слетает сдавленный приглушенный стон, а голова опускается словно сама по себе.        Сознание пустеет окончательно.        Из глазницы снова что-то течет.

Му-му, му-му

Надо думать самому!

       Иван закрывает глаза.