Tooru's Anatomy

— Можно мне позаимствовать у вас доктора Ушиджиму для консультации? — спрашивает Ойкава у группы интернов только лишь потому, что этого требует этикет. И так ясно, что можно. Он зав. отделением нейрохирургии, и ему с интернами можно буквально всё: отправлять их за кофе или в прачечную, заставлять заполнять за себя больничные карты или делать малоприятные процедуры, наставника вот утащить — тоже можно. — Кто-то умирает? — спрашивает Ушиджима, нахмурившись. — У нас обход. — Кто-то определённо умирает, — недовольно отвечает Ойкава. — Дело не терпит отлагательств. Ушиджима вздыхает, отдаёт своему ординатору планшет, бросив, что обход на нём, и послушно следует за Ойкавой. — Ты сказал, что это срочно! — возмущается он, когда Ойкава закрывает за ним дверь своего кабинета и прижимает к стене. — Так припёрло, что не мог полчаса подождать? — Заткнись и снимай штаны, — бросив стетоскоп на стол, командует Ойкава. — Раз сказал срочно — значит, срочно. — Убил кого-то? — Я сказал заткнуться. — Значит, убил, — вздыхает Ушиджима и снимает халат. — Я всё сделал правильно, — рычит Ойкава ему в губы, попутно стягивая штаны. — Тромб оторвался после операции. Такое нельзя предсказать. Бывает. Но я сделал всё правильно. По лицу Ушиджимы не ясно, верит ли он, но от него это и не требуется. Всё, что от него нужно — помочь справиться со стрессом самым доступным и приятным способом. И уговаривать его, благо, не приходится. В конце концов, такую терапию они практикуют уже много-много лет, ещё с интернатуры, когда ты не просто испытываешь стресс, а, скорее, изредка испытываешь жизнь, потому что всё остальное и есть перманентный стресс. — Как хочешь? — спрашивает Ойкава, убедившись, что больше никаких объяснений и уж тем более подробностей от него не потребуется. — Ты кого-то прикончил, — отвечает Ушиджима, безразлично пожав плечами. — Тебе надо, так что сам и решай. — Тогда прямо здесь. У стены. И пожёстче. — Окей. *** Ойкава кое-как сдерживает зевок — комиссия по этике затянулась. По-хорошему, слинять бы отсюда поскорее, ведь накосячил даже не его врач, а кто-то из ортопедии, но встать посреди разбора полётов совсем уж невежливо, и он не может подавать такой пример своим ординаторам. Да и мероприятие это пусть и не самое приятное, зато полезное. Напоминает, что ошибаются все. Даже лучшие. А платит кто-то другой, причём своей жизнью. И всё же наводит тоску, а поводов погрустить у него и своих хватает. Бюджет вот, например, опять урезали. На какие, интересно, деньги он должен учить новое поколение врачей? Толковых нейрохирургов и так мало, а такими темпами и вовсе не останется. оОднако звук пейджера вселяет надежду, что день ещё не до конца испорчен. — Ушиджима вызывает для консультации, — шепчет Ойкава Иваизуми на ухо. — Выпусти меня. — Сейчас? — закатывает глаза Ива-чан. — Поимей совесть. — Поимею, — улыбается Ойкава. — Ну что ты так смотришь? Вот, видишь? — тычет он пейджером в лицо другу. — Меня вызывает глава общей хирургии, как я могу отказать? — Ты в курсе, что вся больница знает о ваших консультациях? К счастью, не вся. Очень самонадеянно со стороны Ива-чана считать Тендо и самого себя всеми. Впрочем, Ойкава решает оставить комментарии при себе. У него там консультация важная. И порция эндорфинов в перспективе. От эндорфинов отказываться нельзя. Они очень полезны для работы мозга, а уж про мозги Ойкава знает довольно много. Каждый день в них, в конце концов, ковыряется. И всё-таки, когда Ушиджима протягивает ему МРТ-снимки чьего-то черепа, Ойкава смотрит на них так, будто видит мозг впервые в жизни. — Реально консультация, что ли? — на всякий случай спрашивает он. — Нет, хотел возбудить тебя опухолью, — огрызается Ушиджима. — Получилось? У-у-у, мрачный сарказм? Плохо дело. Да и снимки явно не повод для радости. — Она неоперабельная, — говорит Ойкава. — Знаю. — И зачем тогда ты меня позвал, раз знаешь? — Надеялся, что ты захочешь рискнуть. — Там негде рисковать, Ушивака-чан. Никто за такое не возьмётся. — Никто не возьмётся, — соглашается Ушиджима угрюмо. — Но ты, вроде, и не никто. Ты лучший. И даже не только по твоему скромному мнению. Объективно лучший. Лесть — это что-то новое. Такого в арсенале Ушиджимы Вакатакоши обычно не водится. Как и тяги к безнадёжным случаям. Это, скорее, про Ойкаву — рисковать там, где не всегда стоит. Ушиджима обычно одобряет лишь то, в чём уверен наверняка. И пусть это не значит, что он не проводит сложнейшие операции или не берёт трудные случаи — берёт, конечно, и проводит. Он не просто так у них тут местная легенда — врач с минимальным коэффициентом смертности. Просто он никогда не ведёт себя неразумно. Видимо, что-то личное. — Кто это? — спрашивает Ойкава, ещё раз взглянув на опухоль. — Кто-то близкий? — Мама. Чёрт. Ойкава нервно закусывает губу и отводит взгляд в сторону. Справиться с таким их проверенным способом вряд ли получится. — Это очень рискованно, Вакатоши, — говорит он. — Ты и сам это знаешь. Я могу попробовать, но шансов мало. Их практически нет, если я задену… — Не заденешь. — Она может умереть у меня на столе. — Или у меня на руках. — Разве это не гуманнее? — Мы уже попрощались, — говорит Ушиджима, помолчав. — Всё, что нужно было сказать — сказано. Она не хочет доживать последние дни в муках. И я не хочу этого для неё. Она хочет бороться. Так возьмёшься или нет? Нормальный врач ответил бы твёрдое «нет». Даже Ойкава бы ответил «нет» любому другому человеку, но не этому. Почему, интересно? Они ведь даже не друзья. Скорее, вечные соперники ещё со времён средней школы. Затем универ, где сначала соревновались за лучшие баллы, потом интернатура, где битва уже велась за возможность ассистировать на самых интересных операциях. В ординатуре чуть не поубивали друг друга за должность старшего ординатора и, кажется, слегка успокоились лишь недавно, разойдясь по специальностям. Ойкава ушёл в нейрохирургию, Ушиджима предпочёл общую. Им мало что осталось делить, хотя дух соревнования между их отделениями всё равно присутствует. Ну и за гранты они готовы друг другу глотки разорвать. А ещё у них есть секс. Много хорошего, качественного секса. И всё-таки подходящего слова, чтобы обозначить их отношения, у Ойкавы нет. Да и не нужно ему это слово, зачем усложнять? — Если это то, чего ты хочешь, — произносит Ойкава, поколебавшись пару минут, — я могу попробовать. Но успеха обещать не могу. Как профессионал говорю тебе, что это плохая затея. Как… как человек, который может понять твои чувства… можем попробовать рискнуть. Ушиджима комкано благодарит, и видеть его таким почти что больно. Судя по размерам опухоли, оперировать придётся часов двадцать, и это не тот случай, когда оно того стоит. Оставшийся день Ойкава проводит за тренажёрами и кофе. *** Ойкава рассказывает маме Ушиджимы, что ей предстоит, стараясь не говорить о рисках, ведь она о них и так знает. Все бумаги подписаны, всё, что можно оговорить — оговорено. Эта напутственная беседа с лечащим врачом скорее формальность и нужна, чтобы установить контакт с пациентом. Исследования говорят, что операции проходят успешнее, если больной доверяет своему врачу. — Обещаю, что сделаю всё от меня зависящее, — старательно улыбается Ойкава и уже собирается уходить готовиться к операции, оставив маму Ушиджимы на ординаторов и медсестёр. — Можете мне кое-что пообещать? — говорит она вдруг. — Конечно, Ушиджима-сан, — отзывается он, присаживаясь у её кровати. — Всё, что угодно. — Если… если не получится, позаботьтесь о моём сыне. Он вас очень любит. Не оставляйте его одного наедине с горем. Ойкава сглатывает. Это последнее, что он ожидал услышать. — Я… эм… не знаю, что он вам там сказал, — мямлит Ойкава, резко забыв, что он тут как бы крутой врач и все дела. Чёрт, болтать с мамой своего любовника про любовь — не самый подходящий разговор перед тем, как распилить ей череп. — Он у меня не очень разговорчивый, — улыбается она тепло. — Вы наверняка и сами знаете. Но если он мне что-то и рассказывал, так только о вас. Вы фигурировали во всех его историях, начиная со школы. И даже сейчас, когда он говорит о вас, у него взгляд меняется. Позаботьтесь о нём, пожалуйста. — Давайте-ка лучше я спасу вам жизнь, — выдавливает из себя улыбку Ойкава. — И вы сможете продолжать заботиться о нём, как и раньше. — Но если не получится… — А если не получится, обещаю, что сделаю всё, что в моих силах. Но я не заменю ему маму. Никто не заменит. Так что… давайте постараемся вместе, идёт? Ушиджима-сан кивает, и Ойкава выходит из палаты. Что ж. Всё, что от него требуется — это всего лишь сделать невозможное. *** У него болит всё: спина, руки, ноги, глаза. От напряжения, должно быть, свой собственный мозг вот-вот взорвётся, а от обезвоживания потрескались губы. Ойкава провёл в операционной двадцать два часа и сорок шесть минут, и теперь его, должно быть, ждёт статья в каком-нибудь крутом медицинском журнале, а может, сразу в нескольких, ведь он вырезал все до единой раковые клетки. Сообщать об этом Ушиджиме нет смысла, поскольку тот провёл в галерее те же самые двадцать два часа и сорок шесть минут и сам всё видел. И всё же радоваться рано. Мозг — это такое дело, что даже если ничего не задеть, всё равно что-то может пойти не так. Ушиджима-сан может потерять память или речь, очнуться невменяемой или вовсе не очнутся. Остаётся только ждать, а в ожидании, как известно, приятного мало. Обычно в таких ситуациях Ойкава отвлекается сексом, но, скорее всего, Ушиджиме не до этого. Да и сам он не то чтобы в состоянии. Ему бы поесть хоть что-нибудь и вырубиться часов на шестнадцать. Или хотя бы восемь. Даже час сойдёт. — Держи, — говорит Иваизуми, протягивая ему пакетик апельсинового сока. Даже трубочку заботливо вставил. — Давай помогу, — добавляет он, когда замечает, как у Ойкавы дрожат руки. — Пей, я держу. Ты был крут. Я заходил пару раз на галерею, но там не протолкнуться было. Все интерны, да и ординаторы тоже, смотрели на тебя, разинув рты. Даже своих из кардио не смог увести, хотя, казалось бы, чего им мозги разглядывать, но нет, они упёрлись, что хотят видеть, как ты творишь историю. Так, обопрись на меня. Провожу тебя в кабинет. Расскажу, как горжусь своим бро, когда ты будешь в состоянии самодовольно хмыкать и выёбываться, а то не тот эффект. Да, сил выёбываться нет совсем. Даже просто кивнуть и то нет. В кабинете Ойкава падает на диван и вырубается раньше, чем Иваизуми накрывает его пледом. *** Ушиджима-сан приходит в себя и успешно проходит все тесты. Восстановление будет не быстрым, но она поправится. Ещё раз просмотрев показания всех мониторов и пожелав ей хорошо отдохнуть, Ойкава выходит из палаты и натыкается на Ушиджиму. Он отходит от двери, решив, что Ушиджима намеревается зайти к маме, но тот кивает в сторону лестницы, и Ойкава идёт за ним. Они спускаются на два этажа ниже и останавливаются в пролёте у окна, где когда-то, будучи интернами, готовились к экзаменам и обсуждали диагнозы, поскольку дежурки всегда были заняты парочками. До того, как они сами научились их занимать. — Не знаю, как тебя благодарить, — произносит Ушиджима, садясь на подоконник. — Не думаю, что вообще есть хоть что-то соразмерное… но, если у тебя есть идеи, поделись. — Ты прекрасно знаешь, как меня благодарить, — усмехается Ойкава, устраиваясь рядом. — Если ты о сексе, то он и так доступен тебе в любое время. — Не в любое. Я вот, например, больше всего люблю утренний секс. Когда день только начался и ничего ещё не успело его испортить. Сначала негигиеничный секс в кровати, потом гигиеничный в душе. — Мне бы для этого пришлось переехать к тебе. — Ага. — Ты сейчас что, предложил съехаться? — изумлённо спрашивает Ушиджима, и его густые брови сходятся на переносице. — Только прошу тебя, не усложняй, ладно? — морщится Ойкава. — И не заставляй меня передумать. Ведь знаешь, что в твоём случае самое крутое? Первое — это, конечно, шикарный секс, а второе — твоя неразговорчивость. — А я думал, скажешь, что я потрясающий хирург… — Да, это тоже, — соглашается Ойкава. — Но я лучший. — И не поспоришь, — неожиданно улыбается Ушиджима. — Ойкава Тоору действительно самый лучший.