ХРАЗ не умеет любить

ХРАЗ не испытывает чувств Никаких, по его словам. Сергей у него как-то спрашивает, завистливо провожая взглядом проходящую мимо парочку уж больно счастливых студентиков. ХРАЗ на его «нехуй прилюдно лобызаться, не шимпанзе в зоопарке» только противненько хмыкает и приторно сладким голосочком, которым разве что детей малых успокаивать, замечает, что в гражданском кодексе СССР нет закона о запрете публичных поцелуев, так что Нечаев может засунуть себе своё мнение глубоко в зад, туда же, куда ему следует опустить и свой взгляд. П-3 возмущается, неужто ИИ самому не ревностно противно от подобных телячьих нежностей, на что ХРАЗ справедливо замечает, что он не человек, и противно ему быть не может. Завидно, кстати, тоже. Он вообще чувств не испытывает. Прям совсем. — Ну вот, ну… — Нечаев лениво обводит взглядом парк, в котором они сидят и тянут время до окончания пресс конференции у Сеченова. — Ну, скажем, сгущёнка! — певуче восхищается одному только образу в своей голове Сергей и сразу же проваливается в приятные фантазии. ИИ, глядя на эту картину своими коннекторами, тихо вздыхает. — Представь только, — подозрительно воодушевлённо обращается к перчатке Нечаев, — ты, любовь всей твоей жизни и сгущёнка! — и блаженно закатывает глаза. ХРАЗ косится на агента и на улепётывающую подальше от их горе-дуэта парочку. Это всё весна запоздалая, или те голубки П-3 ненароком заразили? — Хорошо, товарищ майор, — задорно усмехается ХРАЗ, — давайте опустим тот факт, что любви всей мой жизни чисто физически существовать не может, потому что чисто физически не существую я, и перейдём сразу к главному вопросу: что мне и моему избраннику делать со сгущёнкой? — Ну как что? — слегка смущается Нечаев. — Есть. — А, — лаконично заключает ХРАЗ, но, с десяток секунд подумав, добавляет, — а, собственно, зачем? — Ну как зачем… — Сергей чешет голову, насупив брови. — Чтоб вкусно было… — Ага-а, — уже веселей тянет ИИ, — и запивать водкой, я правильно понимаю? — Д-да, — неуверенно соглашается майор и, спустя минуту выжидающего молчания со стороны ХРАЗа, со вздохом уточняет, — ты не можешь ничего попробовать, потому что ты робот, и тебя коротнёт, верно? — Абсолютно верно, товарищ майор. — И тебе от этого нисколько вот не грустно, да? — И не грустно, и не вкусно, — утвердительно кивает ИИ под недовольно цоканье Сергея. А потом их вызывает к себе обеспокоенный Сеченов. И просит помочь разобраться с одним придурком, который планирует сорвать запуск Коллектива 2.0. И Нечаев физически ощущает, как в нём вскипает ярость и обида за своего Волшебника, которому всякие подонки в очередной раз пытаются вставить палки в колёса. ХРАЗ, весьма ожидаемо, не ощущает ничего. ХРАЗ умеет быть человечным Настолько хорошо умеет, что Нечаев время от времени забывает, что разговаривает всего лишь с порождением гениального разума Дмитрия Сергеевича. Он смеётся над шутками ИИ, бесится с уместных колкостей и задаёт ему неприлично много вопросов. Сергей просто-напросто наслаждается компанией полимерного. Но иногда он, конечно, перегибает палку. Например, как в Вавилове, когда он, попав под особенно агрессивную атаку стайки ростков зомбаков, заваливается в комнату отдыха, матеря всё вокруг, начиная от этих самых зомбарей, продолжая ебанутой Элеанорой и заканчивая ни в чём не повинным ХРАЗом. Последний на это, в отличие от своих обложенных с ног до головы матом товарищей, реагирует незамедлительно. — Товарищ майор, я попрошу вас проявить хоть каплю уважения к тому, кто повсюду вас сопровождает, защищает вас от опасностей и посвящает вас, такого недалёкого, в тонкости работы предприятия, — и замолчал, почти обиженно втянувшись обратно в звезду. Но только почти, потому что ХРАЗ не человек, а не люди — и Нечаев это повторяет себе как мантру уже который час — не могут обижаться. Он вон сколько раз Терешкову тупой мандой называл и ничего, лыбу давит да сказки свои заводит про всё вокруг. Интонация у его перчатки, конечно, возмущённее будет, но и он сам по себе особенный. Уникальный инновационный помощник для уникального Сергея. Нечаев неловко трясёт левой рукой. — Да я это… — мнётся он как-то смущённо. — Не хотел тебя задеть. Просто пар выпустил. Прости, в общем, — осторожно опускается на потрескавшийся от времени кожаный диван и встревоженно косится на перчатку. Что на этого ХРАЗа нашло, в самом деле? За своим затупливанием в перчатку Сергей не сразу замечает, как к нему начинают тянуться гибкие толстенные жгуты притаившейся в углу комнаты и взбудоражившейся от внезапного, пусть и негативного, внимания П-3 Элеоноры. — Товарищ майор, осторожно! — мгновенно выползает из своего укрытия ИИ, указывает на перевозбуждённый от присутствия любимого агента ремшкаф, врубая без согласия напарника ток на тысячу вольт. Элеонору конкретно так замыкает, она дёргает своими недо-руками и шипит что-то на питоне как самая настоящая гадюка. Этой секундной заминки хватает майору, чтобы схватить паштет и шандарахнуть по бешеной машине с разок-другой. К нему на помощь почти сразу приходит подручный, подтягивая левую руку Нечаева к немигающему глазу Элеоноры. ИИ делает что-то почти волшебное, потому что после следующего удара током ремшкаф протяжно пищит и вырубается к ебучим пирогам. — Твою мать! — тяжело и свистяще дыша, Сергей валится прям на пол и хватается за грудь, в которой во всю хуярит обалдевшее сердце. — Блядская машина! — со всей имеющейся у майора дури проходится по металлическому корпусу металлическим лезвием. Раздаётся противный, закладывающий уши лязг. — Мало того, что несёт всякую хрень, так ещё и руки распускает, ты посмотри только! ХРАЗ невольно хмыкает и тут же находится с ответом: — Никого вам не напоминает, майор? — и уже в открытую заливается смехом. А Сергей только глаза закатывает да бросает что-то похожее на «иди нахуй». Обида ИИ проходит, и приходит время дуться агенту. Впрочем, тоже недолго: если ХРАЗ не может обижаться, то Нечаев не может затаивать обиду. Он почти сразу забивает на выкрутасы напарника и даже благодарит его прощает ему эту небольшую эмоциональную сцену, как любому другому человеку простил бы. ХРАЗ не умеет любить Нечаев со временем с неудовольствием приходит к выводу, что это логично так-то. Если брать во внимание тот факт, что ИИ не умеет чувствовать вообще, то и любить он по-идее не должен. Он и не любит. Выясняется это почти сразу после того, как им удаётся поймать Петрова. Точнее то, что от него осталось. ХРАЗ красочно описывает состояние бывшего учёного как фаршированный перец. Вот только у перца внутри мясо, а Петров до отказа набит цветами. В последние минуты своей жизни Виктор хрипит во весь голос и плачет не то от боли, не то от отчаяния. Шатается на недержащих его ногах, то и дело угрожая попасть под проезжающих по сцене роботов-убийц. Кричит на Нечаева, обвиняет его в том, что он настроил против него его Ларису, что он убил его, в конце концов. Падает на колени, задыхаясь и хватаясь за горло, дерёт ногтями шею и, умоляюще протянув руку к своему косвенному убийце, выкашливает из себя целый клубень вымоченных в алой крови цветов. И умирает. На глазах у ошалевшего Нечаева. — Нет, не-не-не-нет! — Сергей подбегает к раздувшемуся трупу бывшего политзаключённого и переворачивает его с живота на спину. — Товарищ майор, не трогать! — кричит ХРАЗ, прежде чем Нечаев успевает цапануть смертоносный букет. — Мы не знаем, заразно ли то, что случилось с товарищем Петровым, и, если да, как оно передаётся. П-3 одёргивает руки от пропитанной металлическим красным одежды, нещадно растирая кожу, обтирает их о собственные брюки и отходит на пару шагов назад. После чего, не выдержав сильной тошноты и головокружения, охватившего его, тряпичной куклой падает на колени. — Он… — начинает сиплым голосом. — Мёртв? — Да, товарищ майор, — почти поникше отвечает ХРАЗ, — мёртв. А потом Нечаев со стынущей в жилах кровью докладывает Дмитрию Сергеевичу о произошедшем, чем вызывает у того невероятную тревогу. В театр слетается весь свет советской эпидемиологии, и ХРАЗ чисто в целях информирования майора называет примерно с десяток имён всемирно известных учёных, которые кружат в своих белоснежных скафандрах над трупом и воркуют с Нечаевым. Ну как воркуют. Зубы ему заговаривают, пока подозрительно знакомые рожи со спецназовскими пропусками пакуют его в бронированный перевозчик. Туда, где Сергей впервые начинает сипло кашлять. — Сынок, — уже дома дозванивается до его мысли Сеченов, — нам удалось восстановить данные из мозга погибшего Петрова и остановить атаку роботов, — голос Дмитрия Сергеевича низкий и хриплый, но Нечаеву есть, что ему противопоставить. Голос Сергея ещё и надрывно-задыхающийся. — Но, к сожалению, мы всё ещё выясняем происхождение болезни, убившей Виктора, — продолжает он сдавленно, — поэтому тебе придётся отправиться в центр эпидемиологии в Павлове. Просто чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке, и ты не заразился. На том конце провода повисает выжидающая тишина, с сам Сергей будто слегка подвисает в пространстве. «В смысле, заразился?» — Д-да, Дми… — пытается ответить Нечаев, но срывается на протяжный, рвущий горло кашель, чем вызывает короткий резкий вздох с той стороны. — П-3, я пришлю за тобой карету уже сегодня. Будь готов, пожалуйста, — и, попрощавшись со своим подопечным, кладёт трубку. Нечаев устало валится на постель, не желая даже шевелиться. За него шевелится ХРАЗ, возится там что-то возле его ладони, дёргает пару раз Сергея и просит его подтянуть руку поближе к лицу, чтобы ИИ мог своими жгутиками залезть ему во все щели, видимо. Впрочем, у П-3 буквально не хватает сил на сопротивление, поэтому он послушно, хоть и внутренне негодуя, выполняет просьбу. ХРАЗ не тратит попусту время, когда майор так покорно позволяет ему делать с собой всё, что угодно, только не ебать мозги. ИИ мозги не ебёт, но в рот к Нечаеву залезает, тянет свои проводки до самой глотки, скользит по покрасневшим слизистым, фонарями своими светит, выискивает что-то. — Агмхм… — протестует Сергей с широко открытым, удерживаемым ХРАЗом ртом. ХРАЗ лезет куда-то глубже и по неосторожности задевает стенку горла. Сопротивляющийся организм отказывается мириться со вторжением и реагирует весьма ожидаемо плохо. Новым приступом кашля. ИИ выскальзывает из согнувшегося пополам в приступе Нечаева, подцепив напоследок тоненький лепесток совсем свежего нарцисса. Сергей сквозь текущие по щекам слёзы со злостью смотрит на ХРАЗа, победно машущего перед его лицом цветком. — Блядь, чтоб ещё раз я тебе, сука, доверился, — утирает он с подбородка слюну и нитку крови, — горло мне всё разодрал, ублюдок, — и сплёвывает на пол, роботы всё равно уберут. — Товарищ майор, не спешите с выводами, — замотал полимерный своими жгутиками, — боюсь, что эта кровь вызвана отнюдь не мной, — он на секунду замолкает, словно пытаясь сформулировать предложение, а Нечаев в это время будто пытается принять тот факт, что он уже знает, что ему скажут, — полагаю, что вы больны, товарищ майор. Сергей делает медленный неглубокий вдох, резко встаёт с кровати и, схватив помятую пачку отсыревших сигарет, идёт на балкон выпускать пар. — Сами вы, блядь, больные. Оба. Но больным по итогу оказывается именно Нечаев. Несмотря на все его попытки в отрицание, в карете скорой, присланной Сеченовым, он с боем и со слезами на глазах откашливает ещё один цветок. На этот раз целый. Цветок расцарапывает ему горло и язык. Язык Сергей прижигает стащенным у мед брата спиртом. Горло прижечь не чем, поэтому в палате он разговаривает с Сеченовым по мысли уже совсем сипло и тихо. Дмитрий Сергеевич с плохо скрываемым ужасом рассказывает Сергею, что в театр после отбытия П-3 пришла Филатова и попыталась взорвать там всё к ебучим пирогам. Её, впрочем, вовремя остановили и заставили говорить. Говорить о том, что «цветочная болезнь» — это экспериментальный вирус, сбежавший из секретных колб секретных лабораторий Павлова не без помощи самой Филатовой и её покойного нынче дружка. О том, что они добровольно заразились этим вирусом, потому что так он бы показал их истинную любовь друг к другу. И о том, что кашляют цветами только те несчастные идиоты, которые безответно влюбились. Филатова не смогла простить Петрова за запуск боевого режима. Петров умер. И успел заразить Нечаева. Потом Дмитрий Сергеевич аккуратно интересуется у П-3, кто же его любимая, и есть ли у него шанс их свести. Сергей в ответ только тяжело вздыхает и просит дать ему немного времени. Потому что Нечаев уже понимает, что его «возлюбленная» его не полюбит. Потому что роботы не умеют любить. У ХРАЗа есть имя Харитон Захаров. Харитон, мать его, Радеонович Захаров. Сергей из раза в раз повторяет это имя про себя. Снова и снова. Оно фонит в его гудящей от перепадов давления голове, вертится на едва ворочавшимся языке и заставляет болезненно сжиматься любящее сердце. Нечаев думает, что ХРАЗу не стоило ему обо всё рассказывать. П-3 искренне считает, что его следовало просто усыпить по-быстрому и без страданий. Но к его пожеланиям никто не прислушивается. Нечаева запирают в подземельях Павлова, приходят к нему три раза в неделю как к биологическому оружию: полностью облачённые в скафандры, чтобы отчистить отравленную кровь от распространяющихся по сосудам цветков; а в остальное время оставляют несчастного один на один со своей неразделённой любовью и с ХРАЗом, разумеется. ХРАЗ же, будучи по натуре своей персоной хоть и замкнутой, но до ужаса болтливой, времени даром не теряет и начинает затирать П-3 про всё вообще, начиная от подробного плана работы комплекса, заканчивая советами по уходу за кошками. А Нечаев и рад слушать, уши развесив, да улыбку до этих ушей растянув. И кашляя время от времени. Кхе-кхе, мол, не забывай, с кем базаришь, и что, кхе-кхе, тебе за это будет. В таком темпе проходит неделя: сотрудники Павлова качают кровь Нечаева; Нечаев отхаркивает цветы сквозь смех; ХРАЗ, собака такая, его веселит; а Дмитрий Сергеевич ищет лекарство от недуга своего любимого агента. А потом ИИ сообщает Сергею, что вообще-то тоже раньше был учёным. Сергей в ахуе. — В смысле? — непонимающе палит он на перчатку. — Каким ещё, блядь, учёным? — Товарищ, майор, вы только не переживайте, — успокаивают его выползшие из звезды проводки, — в вашем состоянии это совершенно ни к чему. — То есть ты, блядь, — возмущается Нечаев, садясь на койке и дёргая случайно трубку в своей руке. Шипит тихо, жмурится, но с темы не соскальзывает, — был человеком? — Совершенно верно, — удовлетворённо кивают жгутики, мигая голубыми огоньками открывшему от удивления рот майору. — И ты ничего мне не сказал?! — почти кричит Нечаев, чувствуя разрастающийся в груди комок предательства. Или это цветы изнутри лёгкие царапают? — Мы с Дмитрием Сергеевичем решили, что вам сначала нужно привыкнуть к моему присутствию, прежде чем ошарашивать вас новостью, что вы носите на руке бывшего человека. — То есть бывшего? — замирает на секунду П-3, непонимающе хмуря брови. — Товарищ майор, — с почти разочарованным вздохом отвечает ХРАЗ. Почти разочарованным. — Я же говорил вам, что на данный момент я — искусственный интеллект, загруженный в полимерную субстанцию. То есть не человек, как ни посмотри. — И человеком ты себя не ощущаешь, верно? — Верно, товарищ майор. — И ничего не чувствуешь? — Ничего. — И по чувствам своим не скучаешь? — Нисколько. Нечаев откидывается обратно на подушки, опустошённо глядя в потолок. «Во-первых, — думает он про себя, — я был прав, когда замечал его отличия от других роботов. — Бросает быстрый смущённый взгляд на левую руку в перчатке. — Во-вторых, я не ненормальный и влюбился в хоть и бывшего, но человека. — продолжает уже поспокойнее. — И наконец, — медленно закрывает глаза, пряча за веками щиплющие слёзы, — это ни на что не влияет. Он ничего не чувствует. Ко мне тем более». А вечером ХРАЗ сообщает ему своё имя и просит никому-никому не рассказывать. Потому что информация конфиденциальная, а он для всех давно мёртв. Для всех, кроме лично Нечаева и Дмитрия Сергеевича. Но, когда они остаются только вдвоём, Сергей может звать его по имени. И Сергей так и делает. Харитон Захаров умеет лечить Как и любой порядочный врач вообще-то. И да, Харитон, оказывается, ещё и врач. В первую очередь врач, а потом уже учёный, полимерная сопля, искусственный интеллект и так далее по списку. Захаров, не долго думая, отбирает хлеб у снующих мимо сотрудников и начинает ставить Сергею трубки для диализа сам. Поразительно ловкими жгутиками стягивает предплечье майора, вставляет иглы, запускает аппарат и успокаивающе поглаживает сжатый до боли кулак. Приговаривает, что всё будет хорошо, что это не навсегда, что Дмитрий Сергеевич обязательно найдёт лекарство, и Нечаеву не придётся кашлять цветами всю оставшуюся жизнь. Но Дмитрий Сергеевич не успевает найти лекарство. Потому что болезнь постепенно отходит сама. Вернее, при помощи его новой сиделки. Сергей предполагает, что это из-за того, что Харитон как-то по особенному лечит. Харитон уверяет его, что он делает всё по нормативам, без каких-либо отклонений от курса. И тем не менее, изо дня в день Нечаев начинает хрипеть меньше. С каждой минутой его горло перестаёт саднить от бесконечных острых цветов. С каждой секундой забитые доселе лёгкие освобождаются от оков давящих стеблей. Даже дышать становится легче. И Захаров в итоге сам лично, совершенно не спрашивая Сергея, решает, что в больнице им двоим совершенно не нравится, и делать им там вообще нечего. И настоятельно рекомендует Сеченову отправить их с Нечаевым домой. Потому что дома «и стены лечат, Дима». Насчёт стен Сергей не уверен, но вот Харитон его лечит однозначно. Он всё так же шутит, острит и называет его болезнь всего лишь маленьким недостатком на фоне общего пиздеца в виде Нечаева как такового. И майор позволяет ему это делать. Потому что Захаров, будучи сраным ИИ, может никого и не любить, пусть так. Но он единственный, благодаря кому Сергей дышит полной грудью.