Попытка - не пытка

Кондей у потолка бессмысленно мотает по комнате воздух, совершенно его не охлаждая. Шторы плотно задернуты, бьющий в окно свет окрашивает комнату в рыжий и обволакивает то, что некогда было людьми, а сейчас больше напоминает теплый студень. Они лежат на одной двуспальной кровати, впервые соблюдая личные границы. Даже неловко закинутая на другого рука вызывала в первом клокочущую горячую злость. И пусть всё ее проявление ограничивалось вялым отторжением чужой конечности и сопровождалось ленивым стоном, всё же это было какое-то недовольство. В тишине поочередно слышится чей-то тяжёлый вздох, после которого вновь отчётливо давит на уши натужное гудение бедного кондиционера. Миша поднимает отяжелевшую ногу и с огромным усилием стаскивает прилипший к стопе носок. Он летит куда-то под потолок и застревает на одном из завитков люстры с какими-то кривыми листьями. На второй носок сил не остаётся, и Горшок, смирившись с проигрышем, вздыхает тяжелее обычного, отчего воздух в полостях носа свистит. По-хорошему, сейчас им нужно отоспаться чтобы потом в здравом уме и не очень трезвой памяти пойти на саундчек, но до безобразия растаявшие тела не хотят подчинятся. Сон тоже плавится, поэтому не желает входить последовательно, а обволакивает тонкой пленкой. Будто неуловимо летает рядом, но только попытаешься поймать — льется сквозь пальцы, а потом и вовсе исчезает в недрах тарахтящего кондея. Андрей через закрытые веки улавливает движение рядом с собой. Один глаз, соизволивший открыться, ловит красную, блестящую от пота спину Миши. Тот вперевалку идёт к подоконнику, свинцовой ладонью сметает пачку сигарет и уже кладет руку на ручку балконной двери, но останавливается от голоса Князя. — Уже пятая. Не многовато ли? Миша опешивает и приостанавливает не успевшую толком начаться демонстрацию всем постояльцам единственной в гардеробе целой вещи. Второй-то носок с дыркой вентиляцией. — А ты у нас в счетоводы записался? — Я серьезно. Это уже чересчур. Миша хочет возразить, мол сам ты, Княже, пыхтишь как паровоз, но жидкие извилины подкидывают интересный факт: Андрей не касался пачки за день ни разу. После выхода из автобуса не считается, оттуда все вываливаются злые и голодные как собаки, и закурить сигаретку считается единственным выходом из посттранспортной депрессии. Горшок усиленно лепит из растекшейся смеси белого и серого веществ что-то похожее на мозг. Андрей, уставший от усталости, резюмирует: — Бросать надо. Курить. Миша задерживает руку где-то между краем подоконника и бедром, смотрит так, словно ожидает услышать продолжение этого анекдота. Неужели Князь серьезно? Да ну, бред какой-то. И что ему вообще не нравится? Они буквально срослись с сигаретами, те во рту у них бывают чаще, чем нормальная еда. Вот так взять и бросить? Денатурация белка не проходит бесследно, поэтому на все недолгие измышления он потратил очень много сил и смог только выдавить: — Чё? — Ниче, Мих. Мы таким макаром окочуримся в десять раз быстрее, — Андрей встаёт с кровати. — Давай хотя бы попытаемся. Его рука мягко отбирает пачку и кидает ее обратно. Следующие несколько часов прошли непонятно. Вроде всё по-старому: они лежат, питают пóтом покрывала и думают о прохладе. Разве что Миша раздражённо крутится рядом и что-то бормочет. Князь не вслушивается, мало ли сколько нового можно узнать о себе. Сам он, кстати, разительных отличий от дней, когда курил, не замечает. Где-то внутри свербит что-то, требуя зажать костяшками сигарету-другую, но это чувство пока с успехом им подавляется. Он даже закрывает глаза и почти засыпает, когда Миша особо резко валится на бок, закидывая на него сразу обе ноги. Те прилипают к его собственным и кажутся до жути горячими. Вряд ли он сделал это случайно, поэтому Князь не ведётся и продолжает делать вид, что летаргический сон настиг его именно сейчас. — Андрюх… Не шевелиться. Ни в коем случае. Тишина. Андрею она не нравится. С Горшком действует аксиома — чем дольше он сидит тихо, тем хуже будет его следующая выходка. Сердце считает, как в геометрической прогрессии растет опасность. Рука собственнически шлепается ему на бок и сжимает его. Горячо. Андрей старается держаться естественно, но это даётся катастрофически тяжело. Миша ведёт ладонью неравномерно, то быстро, то тягуче-медленно, то подолгу кружа пальцем на одном месте, то едва касаясь двигает руку. Князь очень хочет что-то сделать, но сознание переливается из «оттолкни» в «прижмись ближе». Обе перспективы прельщают, выбрать сложно, но Горшок сам подкидывает выход, когда совершенно бесцеремонно лезет ему в трусы. Напускное спокойствие разбивается об Мишину уверенность. — А я знал, что ты не спишь, — бесстрастно констатирует он. — Я устал, ну давай по одной. Горшок, спрашивающий разрешение, — это что-то новенькое. И, судя по тону, формальное. От приближающейся перепалки с неизвестным концом их спасает тень, мелькающая на общем балконе. Миша подрывается с низкого старта и в мгновение ока оказывается на балконе. Андрей, в предчувствии неладного, ползет за ним по пятам и застает вполне ожидаемую и уже ставшую классической картину: Саша радушно протягивает другу сигарету. Под взглядом Андрея тушуется, неловко пихает ее обратно в пачку и виновато пожимает плечами. — Сговорились что ли… Недовольный Горшок приваливается к беленым перилам и смотрит куда-то вниз. — Не, ну Андрей прав, — после затяжки заявляет Шура. — Тебе легко говорить. — А ты попробуй чем-то заменить. Ну, жвачку жуй, например. — Ага. Может ты тогда ещё мне пиво на безалкогольное поменяешь? Может, пить брошу! — Да что ты в крайности-то кидаешься! Послушай... Андрей стоит рядом и зорко следит за каждым Мишиным шагом. А шаги у него маленькие, еле заметные. Миллиметр за миллиметром он движется всё ближе к Балу, а тот, увлеченный доказательством эффективности собственной методы по борьбе с пагубными привычками, даже не замечает. Увлекательно. Горшенёв смотрит на собеседника, лишь иногда косится на Андрея: заметил или нет? Князь принимает игру и делает вид, что крайне увлечен открывшимся ему пространством внутреннего двора отеля. Он держится, когда Миша как бы невзначай глубоко вздыхает именно в тот момент, когда Саша выпускает дым. Он всё ещё терпит, когда Горшок вздыхает чаще, согревая, наверное, больше воздуха, чем солнце за весь день. Внутри дёргается спусковой крючок, когда Миша внаглую дышит чистым дымом. Без объяснения причин, Андрей заталкивает Миху обратно в номер, не обращая внимания на Шуру, который снова пожимает плечами и бросает окурок в банку. Балконная дверь звенит всеми стеклами. Миша без капли стыда или хотя бы минимальной вины на лице лениво вваливается в душное помещение. Плюхается на кровать, горбится и отлепляет от лица спутанные волосы. Андрею хочется сказать ему очень многое, но все эти желания разбиваются о совершенно страдальческим вид Михи. И вроде только что хотелось хорошенько встряхнуть его за шкирку, а сейчас только пожалеть. Но жалеть нельзя — Горшок терпеть не может, когда кто-то пытается его успокоить, а уж если ненароком обмолвиться о том, что понимаешь его страдания — пиши завещание. Упорству Миши в доказательстве того, что его страдания — не твои страдания, можно позавидовать. Слова о Д’Артаньянстве не были пустыми: всем известна народная мудрость, что если ты — Д’Артаньян, то все пидарасы. — Пойдем пожрем что ли… Андрей точно не знает, в чем суть отведения внимания едой: то ли в желании заесть привычку, то ли в банальном чувстве голода. Тем не менее он шлепает за Мишей на скромную кухню. На месте, правда, оказывается, что есть совершенно не хочется, поэтому они хлебают что-то холодное и не поддающиеся трактовке. Вроде и не алкогольное, но и не сказать, что без градуса. Это сейчас и не важно. Миша с крайне пресной миной пялит в одну точку и машинально водит руку с чашкой. Потом поднимает на Князя грустные, как у бассета, влажные глаза и ждёт какой-то реакции. Мол, как тебе не стыдно, довел человека и спокойно что-то хлещешь. Андрей уже выработал защиту на такие провокации. Ладно, тут Князь приврал: это всё ещё давит на него, и чем больше он находится с таким Мишей в комнате, тем тоньше становится броня. К концу она лопается, и Андрей сдается. — Ладно, пошли проветримся. Счастья в глазах Горшка все ещё крупицы, но зато нет этого уничтожительного взгляда. Андрей со спокойной душой ищет по комнате раскиданные более-менее чистые и пристойные вещи, когда слышит странное копошение в коридоре. И настораживает не сам звук — Горшок всегда был громким во всем, а его окраска. Так бегают по снегу полёвки, зная, что где-то рядом нора лисы. Андрей выходит и крадётся. Не прям крадётся, скорее, просто идёт как нормальный человек, а не как дождь по крышам. Горшок застается в очень компрометирующем положении с руками в карманах его куртки. И нет, Князя злит вовсе не тот факт, что Миша лазает по карманам — им друг у друга и своровать-то нечего. Тут дело в наглости. Андрей ответит тем же. Зуб за зуб, сердце за сердце, и далее по списку органов. Миша поражается количеству мусора в карманах Андрея. И количеству самих карманов. В следующий раз он лично проследит за тем, что покупает себе Князь и сколько заначек поместится в этой вещи. Он уже было перешёл к левой половине куртки, но его остановили мощные руки, грохнувшиеся на плечи. Дурная привычка Андрея — обозначать себя грубой силой. Не кашлять, как интеллигент в бог весть каком поколении, а именно жёстко так брать. Горшок вроде привык, но сейчас вздрогнул так, словно его битой по голове шарахнули, не меньше. — Кто-то не умеет держать себя в руках? Он наваливается совсем чуть-чуть, но ноги даже от этого минимального веса подкашиваются. — Мы же вроде договорились… Дальше. Ближе. В спину врезается крючок, а кожа чувствует липкое прикосновение. Андрей практически лежит на нем, вплотную вжавшись в его тело. — Кажется, пора вводить наказания.

***

— Блять! Мишина шея идёт пятнами, которые медленно ползут на лицо, сливаются друг с другом, покрывая всю кожу равномерным тоном. Волосы свисают, закрывают глаза, но он и без этого может примерно представить, что Андрей выглядит не лучше, его тяжёлое дыхание слышится прямо над ухом. — Сука… Почему так узко… Князь смачно шлепает по коже и немного оттягивает ее. Миша тяжело сглатывает и замирает, смакуя ощущения. — А я говорил… Растягивай… Андрей, кажется, сдается. На мгновение в коридоре повисает тишина. Горшок, на пробу, двигается туда-сюда и облегчённо выдыхает, когда чувствует, как нога проскальзывает в ботинок. Удивительно, и для этого им нужно было вдвоем изо всех сил пихать михину стопу в многострадальную обувь. Поздно Андрей понял, что затея с прогулкой более чем провальная. Хотя изначально казалась очень даже приемлемой: свежий воздух, все дела. Но тут работала та же схема, что и при выборе что куда лить: воду в кислоту или кислоту в воду. Кажется, разницы нет никакой: от перемены мест слагаемых, сумма не меняется. И ты льёшь воду. А потом объясняешь родителям, почему одежда вся в прожженных дырах. Миха, чьи аппараты Гольджи решили поднять в атаку лизосомы, мучился от головной боли и плевался этой самой кислотой направо и налево. Андрей еле успевал оттираться. Вот Горшок жалуется, что солнце бьёт его нагайкой прямо в макушку. Они переходят на теневую сторону. Там на тротуаре много машин, Миша негодует, что оботрет собой все их пыльные бока. Они сворачивают во дворы. Во дворах пустынно и однотипно, он бурчит что-то про скуку и упрямо сворачивает в какой-то проулок. Перечислять всё, чем был недоволен Горшок можно до старости. У Андрея нет столько времени, каждое слово с уст Михи выбивает из его многострадальной головы новые седые волосы. Терпение лопается как колесо, наскочившее на ржавый гвоздь, он тащит Горшенева обратно. Запирает его в номере (очень хотелось в туалете, но это уж очень бесчеловечно по отношению к висящему там зеркалу) и идет на улицу уже один. Князь никогда не думал, что будет вспоминать молодость таким образом. Он, взрослый (если верить паспорту) человек, катает по рукам полынь и жуёт сразу две подушечки жвачки, как пятнадцатилетний пацан, чтобы не спалиться перед родителями. В данном случае перед Горшком. Но тот не промах. Князь понимает это, когда, встречается в темном коридоре с блестящими глазами. Они смотрят хитро, словно просвечивают всю душу насквозь рентгеновским излучением. Андрей старается держаться спокойно, не подавать признаков совершенного проступка. Он вздрагивает, когда Миха острым подбородком буравит его макушку. Слышится глубокий свистящий вдох. Подбородок впивается острее: Горшок хищно улыбается. — Кажется, идея с наказанием нам всё ещё нужна… Бедный кондиционер издает последние вздохи и, кашлянув, затихает, оставляя их один на один с невозможной разгоряченностью тел.