Вечер пятницы

Когда Фёдор влюбляется, это ощущается странно. Непривычно, что кто-либо в мире вообще может привлечь его внимание настолько, чтобы внутри появлялось это волшебное чувство. Хотя Достоевский не назвал бы его волшебным. Он назвал бы его мучительным, отвратительным, а затем с превеликой радостью вырвал себе сердце и выкинул подальше, чтобы не мешалось. Однако вот он здесь. В очередной раз приходит в бар, садится рядом с детективом и молча заказывает выпить. Дазай усмехается всегда его молчаливой манере, допивает свой виски и заказывает «то же, что и джентльмен в ушанке!», а потом театрально морщится, говоря, какая это гадость. И всё равно заказывает. Каждый раз. Сперва это были завуалированные попытки узнать чужую стратегию. Фёдор намеренно приходил сюда каждый раз, чтобы в один из вечеров увидеть в этом же баре Дазая, радостно болтающего ногами, подпевая песне по радио и улыбаясь, как будто это дружеская посиделка. И Достоевский множество раз врал, врёт и соврёт ещё много тысяч раз, но он способен признать, что его завораживало, насколько резко и отчётливо менялось лицо детектива, как только он замечал его. Как спадала весёлость и открывался холодный взгляд, который сам за себя говорил, что детектив за своих людей готов хоть сейчас разорвать в клочья кого угодно. Наверное всё так и началось. С мысли о том, насколько красиво и правильно это выглядит. Насколько ярко открывается натура не доброго детектива, а демонического вундеркинда Портовой мафии. Может в этом есть и заслуга красивых черт лица, Фёдор не уверен, но он точно не купился бы лишь на это, потому что это явно не в характере человека, заслужившего прозвище Демона. По крайней мере, ему самому хочется в это верить. Несмотря на это, отрицать очевидное глупо, поэтому Фёдор всегда спокойно признаёт, что считает детектива красивым. — И снова ты, старый друг, — произносит с усмешкой Дазай, крутя в руке маленький бумажный зонтик, коим обычно украшают коктейли. — Сегодня Куникида снова накричал из-за отчётов, представляешь? Он правда думает, что агентство развалиться, если мы не будем тратить бумажки на описание того, как на нас в очередной раз напали другие эсперы. Как думаешь, интересный бы отчёт о сегодняшнем вечере вышел бы? Фёдор в ответ лишь хмыкает. В какой-то момент их встречи перестали быть одной лишь попыткой узнать о планах друг друга, речи перестали сквозить ядом, а слова перестали подбираться чересчур тщательно. Достоевский до сих пор не уверен, не часть ли это чужого плана, потому что сам он вполне мог бы провернуть нечто подобное. Если бы хотел. Но вот они здесь. Который раз встречаются на одном и том же месте, на тех же стульях, куда теперь по вечерам пятницы, даже в самые загруженные дни, не садится никто кроме них. И Дазай зачем-то рассказывает о произошедшем за день, говорит о том, как кто-то из коллег снова кричал, кто-то привёл корову, кто-то отказался работать, потому что ему купили жвачку не того вкуса. Фёдор такие рассказы не понимает. Своих людей он всегда держал и держит в строгости, заставляя их работать одними лишь угрозами, скрытыми и открытыми, оба варианта применяются в зависимости от ситуации. В Крысах Мёртвого дома только так можно удержать порядок, а в Смерти Небожителей тревожится о чём-то не так уж и сильно нужно, потому что не Достоевского это организация, и он с удовольствием наблюдает за тем, как со всем этим с трудом управляется Фукучи. О, их первая встреча с Гоголем была уморительной, потому что похожа была на дешёвый ситком, когда Николай нёс всякий бред в своём духе, а Фукучи искренне не понимал, что ему с этой информацией делать и как заставить этого человека работать. — Земля вызывает Достоевского, — смеётся Дазай, пьяно улыбаясь и закручивая зонтик на манер юлы. — Ты не отвечаешь на мои вопросы, так ещё и хмуришься вечно. Как, скажи мне на милость, вообще можно вести с тобой беседы? — Ты считаешь себя своим? — вдруг спрашивает Фёдор, и этот вопрос давно зрел в его голове, но так и не озвучивался. А теперь так спонтанно будто сам озвучился. Вероятно, это заслуга четырёх рюмок. — Среди своих коллег, может даже друзей. Считаешь? — Я был прав, — вздыхает Дазай, а затем тыкает концом бумажного зонтика в руку Фёдора, отчего тот возмущённо вскидывает брови. — Ты ужасный собеседник. Мы собираемся не так часто, а совсем скоро ты планируешь начинать свои «коварные планы», так почему тебе не хочется просто поговорить? Рассказать как прошла неделя, месяц, что ел на завтрак, хотя лучше скажи, когда ел вообще. Некоторое время Достоевский молчит. Потому что его банально никогда не спрашивали о чём-то подобном, и ему абсолютно не хочется этим вечером думать о том, какой опасностью для его планов может оказаться любой, даже лживый ответ. Поэтому он не отвечает ни на один из вопросов, пока Дазай скучающего смотрит перед собой, заказывая ещё виски. — Неделя прошла сложно, — внезапно говорит Фёдор, а Дазай удивлённо вскидывает на него взгляд, не поняв в первую секунду о чём речь. — Всё время приходится заставлять своих людей работать, так изматывающе. — О, мы бы не сработались, — усмехается Дазай, а затем подпирает подбородок руками. — Но видишь, мир не сломался от одного твоего ответа. — Какая твоя выгода от всего этого? — Никакая. — Ложь. — Так сложно поверить, что мне просто интересно, как у тебя дела? — с совершенно невинным взглядом спрашивает Дазай. Двадцать минут Дазай тратит на очередной бессмысленный разговор, в котором участие Достоевского минимально. Ещё десять Фёдор сам говорит о разном, о виолончели, они даже на серьёзе обсуждают, насколько трудно перевозить музыкальный инструмент в другую страну, так ещё с таким долгим перелётом. Много времени тратят и на обсуждение музыки в целом, Дазай зачем-то напевает какие-то назойливые песни, которые в головах у обоих застрянут до утра, Фёдор жалуется на него и просит прекратить, ибо его уши привыкли лишь к радио этого бара и классике. Ещё нескольких секунд хватает, чтобы одновременно додуматься выйти на улицу ненадолго, и они оба синхронно поднимаются с мест и идут к двери. Дазай может признать, что порой его пугает, насколько легко они читают друг друга и насколько схожи могут быть их мысли, потому что они не должны быть таковыми. И всё же они стоят у входа в бар, Фёдор достаёт сигареты и протягивает ему, а Дазай и не отказывается. Он не курит. Никогда. Только если с Достоевским. — Как думаешь, я уже проиграл? — спрашивает Дазай, туша сигарету о стену и выкидывая окурок в рядом стоящую мусорку. Фёдор его не понимает, пытается, но не может, потому что давно привык к тому, что они оба уже долгое время несут всякий бред в подобные вечера, особенно под конец, когда оба пьяны, а головы уже не беспокоятся ни о каких стратегиях. — Проиграл в чём? — решает уточнить Достоевский, поворачиваясь к нему, но Дазай оказывается гораздо ближе, чем он думал. — Блять. Фёдор целует первым, даже несмотря на инициативу детектива. Целует и кусает чужие губы, слыша чужое недовольное мычание. Дазай запускает руку в его волосы, притягивая ближе и чувствуя, как чужие руки уже блуждают по его телу. Именно это он подразумевал в своей фразе: проигрывает тот, кто влюбляется во врага. Но тогда в этой битве нет победителя. И всё же даже это не мешает. Отстраняется Дазай только после того, как ощущает лезвие у своего горла и видит надменный взгляд фиолетовых глаз. Он знает, что Фёдор не убьёт его. Только не здесь и не сейчас. Однако этот жест всё ещё даёт Достоевскому чувствовать контроль над ситуацией, над чужой жизнью, а Дазай позволяет ему это, хотя ещё с самого начала сжимал руку на рукояти спрятанного в плаще пистолета. Вечера будут сменяться. Начнётся почти что война, но ни один из демонов не забудет. Даже когда всё закончится, планы Достоевского с треском провалятся, то он придёт в этот бар снова и будет уверен, что детектив будет сидеть всё на том же месте, дожидаясь его. У них никогда не будет нормальных отношений. Никогда не будет речей без лжи или скрытого смысла. Поцелуи всегда будут оканчиваться либо угрозами жизни, либо действительно кровью, потому что только так можно суметь остановить в первую очередь самих себя от этого неуправляемого чувства где-то внутри, а уже после партнёра. Однако всегда будет вечер пятницы, бар, перекуры на улице, оканчивающиеся спонтанными поцелуями. Это повториться не один раз. Жизнь будет проходить мимо, будут сменяться дни и ночи, будут новые эсперы, новые сложности на путях их организаций, но смысл будет иметь лишь вечер пятницы.