Amor tussisque non celantur

      Чудесная ярмарка уродов, проходившая каждый год в этом до жути идеальном городе, была сделана для тех, кто не был идеальным. В этом месте урод — это человек, не сумевший добиться той жизни, по критериям которых жили многие.       По логике ярмарка — детище уродливого человека, неудачника. Человека, который где-то незначительно оступился. И вся жизнь опустилась до состояния: я — тень и грязь этого места, а это место — моя родина, мой дом. Проваленный экзамен, увольнение с работы, развод, крупные обманы и ты не идеальный, ты уродливый. Про убийство и насилие можно даже не упоминать.       Итак, важно понимать, что я — это Хван Хёнджин, а вы — это фрагменты моего воображения, находящегося в черепной коробке. Фрагмент кругообразной формы. Хёнджин –милый худощавый парень, носящий длинные штаны, сшитые из разных кусочков ткани. Такие неидеальные брюки на таком неидеальном человеке. Волосы выжжены в пшеничный. Длина волос также имела между собой различия.       Родители были опечалены своим сыном. Не сумев смириться, махнули рукой и купили ему крохотную старую квартирку в давно гниющем доме на конце города. Хёнджин молчаливо покинул дом, шил странные вещи, ходил на занятия по рисованию и большую часть времени просто молчал. Душа его была тоскливой и серой в моменты завтрака, обеда и ужина, когда он чистил зубы или просто шёл в продуктовый. Но существовали две вещи, которые делали его внутренности яркими и живыми, словно тюльпанное поле: рисование и Сынмин.       — Они, кажется, счастливы. И счастье их не ограничивается одной лишь ярмаркой, оно заходит за их повседневные рамки, — голос у Кима подобен мёду, сладкий, густой и тёплый.       В день ярмарки стоял густой туман, было темно. Фонари и гирлянды разных цветов делали это место уникальным. В моменты было очень трудно разглядеть прилавки, беседки и самих людей, чётким были лишь завывающая музыка и голоса. Радостные голоса.       — Я счастлив.       — Я не вижу этого, Хван.       Я был здесь. На ярмарке уродов. С идеальным Сынмином. Ким пришёл ко мне в нору за день до мероприятия и заявил, что пойдёт туда со мной, несмотря ни на что. Сказал, ему плевать на родителей. А я так и стоял, вылупившись в дверном проёме.       Мы медленно шли по тонкой тротуарной дорожке. Туман облепил наши тела и всё вокруг. Я обвил шею Кима и плелся сзади. Чувствовал тепло, исходящее от тела рядом, ощущал как сердце билось чаще.       — Я ненавижу, когда идеально. Я клал на эти ровные линии, цвета, лишённые яркости, на эти однотипные дома, причёски и одежду. Терпеть не могу однообразный трёп, идеально выглаженные костюмы и что с родителями надо на Вы. Я клал на этих одинаковых людей.       Счастлив я был, когда сидел на подоконнике и курил как паровоз, когда ел еду быстрого приготовления, когда стояла гора посуды, когда спал в одних пижамных штанах. Когда рисовал странные рисунки и когда в голове был один Сынмин, а не заботы о пустом холодильнике и отсутствии мыла.

19:06 17 июля

      Точка невозврата — это когда я позволяю касаться, позволяю заботиться. И нет ничего центральнее в этом мире, чем он. Плетущееся корнями полное помешательство. Наброски его рук, раскиданные по дому, ключи от которого таятся у него где-то рядом.       Мне страшно, но я позволяю. Позволяю стать моей болезнью или лекарством. Это его мягкие волосы у меня на подушке, отливающие золотом под обжигающими лучами солнца. Сидеть поодаль от расхаживающего за спиной молодого парня, что так бесцеремонно завладевает моим разумом. Что-то стоит пересмотреть в себе, но я продолжаю оставлять это на дальних полках своего подсознания.       Там, внутри меня, огромная библиотека мыслей и диалогов, но его библиотека меня волнует намного больше, чем собственная. Я злюсь, когда, как мне кажется, он совсем не желает пересказывать мне её содержимое. И жарким летним вечером, расположившись на нагретой солнцем веранде. Вокруг заросший двор и пение сверчков.       Именно тогда порывы моей никчемности, глубокой неуверенности будут пронзать моё тело иглами сомнений. Я утыкаюсь в свои холодные ладони, а он, как всегда, смиренно рядом, прощает всё и привычно гладит мои волосы, игнорируя мои режущие слова.

08:31 18 июля

      Слышен скрип деревянных половиц. Сейчас они горячие, нагреты огненным солнцем, лучи которого пробиваются через старенькие окна моего дома. Половицы прогибаются под тушей Сынмина. Руки его согнуты в локтях, а ладони покоятся на лбу, тем самым спасаясь от небесного светила.       Я возвращаюсь с веранды, на которой просидел весь летний рассвет. Мои мысли подобны голосу в громкоговорителе. У Сынмина мысли звучат как Ode to Vivian. И мне никогда не понять их эмоциональный посыл. На нём белый свитер и тёмные шорты. Я мнусь в дверном проёме. Вновь и вновь испытывая неконтролируемое желание кричать, что мне не хватает его слов, его внимания, его действий.       Может, я больной? Может, мне нравится причинять боль и плакать? Чувствовать, как он касается своими руками. Руками, за которые каждый художник отрубит головы. Он безоговорочно стал моим искусством.       Я не двигаюсь с места, и он не двигается тоже. Нет желания воспроизвести свои мысли. Нет желания абсолютно ни на что. Не хочу здесь находиться, не хочу дышать, не хочу есть и спать. Но хочу видеть его. И как я не стараюсь убежать от самого себя, всё останавливается на нём.       Заставляю выдавить из себя эти слова. Потому что я жалок и хочу слышать его:       — Может, тебе стоит заглядывать ко мне реже?       Сынмин лежит неподвижно и говорить, кажется, не собирается. Будто намеренно лишает меня того, что мне необходимо. Эти секунды молчания позволяют собрать себя наполовину, и я двигаюсь дальше. Ложусь рядом с ним на пыльный деревянный пол. Позволяю себе дальше собираться. Я — пазл. Беру его руку в свою. Он не сопротивляется и молчит.       — Что говорил дядя? — голос Сынмина оглушает, и я чувствую секундный страх. Страх, который снабжает моё тело жизнью.       Страх — причина, по которой происходят войны, выходят новые модели телефонов, рождаются дети, а страны первого эшелона соревнуются в высоте небоскрёбов. Мы всё ещё здесь, потому что существует страх.       — Сказал, я должен носить тебя на руках за то, что ты терпишь мой отвратительный характер, — он хрипло смеётся, а я сжимаю его руку в своей. — Что? Согласен?       — Ты глупый идиот, Хёнджин.       Глаза следят за тем, как он убирает вторую руку с лица и поворачивает голову в мою сторону.       — О чём ты? — всё, что я могу — делать вид, что не понимаю его.       — А о чём ты? Что ты имеешь в виду, когда предлагаешь заглядывать реже? — слежу за тем, как он касается своей рукой губ и невольно сжимаю его ладонь.       Его руки всегда утешают под лучами огненной звезды, а по наступлению ночи, всё медленно утопает в черноту, приходит плачущая луна и он ласкает моё тело, заставляя чувствовать жар. Быть в нём, с ним и без него то же самое, что вариться в адском котелке.       У меня звенит в ушах, в нашем местном озере поселилось огромное чудище, оно гневается и накрывает меня брызгами воспоминаний.       Прошлым летом мы будем открывать для себя что-то совершенно сокровенное, а касания приобретут другой смысл. В тот день всё с самого начала будет идти не так. Он будет выглядеть не так и голос его будет звучать по-иному. Мы долго побродим у озера, я нарисую цветы. Когда ноги совсем устанут, Сынмин расстелет своё покрывало на пушистой траве. Сначала мы просто полежим, пялясь в небо, посмеёмся.       Дальше размыто. Я страдаю от пробелов в памяти, но то, как я впервые медленно заполнил его на том грёбанном мягком покрывале в адский солнцепек, вдыхая его запах в изгибе шеи — от него пахнет спелыми грушами, теми, что, созрев, падают и разбиваются, не позволив себя сорвать, — забыть себе не позволяю. Помню, он сказал что-то невнятное, но одно я смог разобрать.       — Я имею в виду, я не против грешить, если это с тобой.       Этого мне не забыть никогда. Мы поклялись в искусстве. Мы — это искусство, а искусство живёт вечно. Чудище наконец утихает, забирая все воды с собой.       — Так тяжело тебя прочитать, — я говорю вполголоса, не в состоянии быть точным и уверенным.       У меня остаётся ничтожное количество времени, за которое я пытаюсь ответить на свои вопросы, но, наверное, я забываю самое важное. Я — это Хёнджин, я клал на повседневность, на ровные линии. И на что я, блять, только не клал. Ещё, по всей видимости, я клал на постоянность людей в своей жизни, на их чувства. Я совершенно не в состоянии позаботиться о них.       — Твои страдания ни к чему не приведут. Ты слаб в завершении дел, поэтому я сделаю это за тебя, — его рука ложится на мою израненную слезами щеку. И я, кажется, впервые слышу, о чем кричат его мысли.