Пусть не кончается пытка

Так холодно. Снег. Безликое множество изящных кусков льда, обрушившееся на потускневшую темную землю. Маленькая снежинка закружилась, прежде чем обреченно улечься на безжизненный ковер таких же неудавшихся парашютистов, которым так же, как и ей, не дали выбора. Кружить в вечном полете, чувствуя как ледяной вихрь подхватывает невесомое холодное тело и несет в кучу таких же? Видеть, как они, одна за другой, делают последний пируэт прежде чем исчезнуть навсегда? Или составить им компанию, наслаждаясь оставшимися мгновениями своей бессмысленной жизни..? Вопрос, на который маленькая Снежинка не получила ответа, также как и выбора, который возможно смог бы что-то изменить. Беспомощность — последнее, что она успела почувствовать, прежде чем ее с размаху ударило о груду подобных ей уже затвердевших тел, и она стала одной их них. Не первой — но и не последней, когда еще одна потерянная странница легла поверх нее, создавая слой за слоем пушистого на первый взгляд, но такого холодного одеяла. В большом доме горел камин. Языки свирепого пламени почти касались жесткого коврика и светлого мраморного пола, но хозяйка не обращала на это внимания. Тяжелый взгляд был направлен на окно, где в очередном порыве свирепого ветра снежинки завертелись в диком неконтролируемом танце, разбиваясь на мелкие кусочки от столкновения с толстой поверхностью стекла. Женщина в кресле была небрежно укутана в плед, но ее руки тряслись от холода, от чего не помогал даже огонь. Она скомкала в руках кусок бумаги, который до сего момента прижимала к сердцу, словно пытаясь согреть окоченевшие пальцы о него, и, не целясь, кинула в камин. Кривая полуулыбка. Она наблюдала, как жадное пламя лижет белую бумагу, заставляя ее чернеть и съеживаться, словно от этого слова, написанные на ней умрут вместе со сгоревшей запиской, написанной такой знакомой рукой и аккуратным почерком. Знакомой рукой, с длинными тонкими пальцами, за прикосновение к которым, она сейчас не раздумывая отдала бы душу. Эти слова — последнее, что было написано этими пальцами для нее, последнее, что эта рука посвятила ей, прежде чем уйти. Видимо навсегда. Они не могут просто исчезнуть. Не должны. Она просто не имеет права так поступить! Нет! С истерическим вскриком женщина соскочила с кресла, сбрасывая плед с колен и произвольно путаясь в нем ногами. Черт, нет! За пару секунд преодолевая расстояние комнаты, она падает на колени, заведомо не обращая внимание на то, как горят стертые о жесткий коврик колени. Она подумает об этом. но потом. Или не подумает, так как вина в этом только ее, и даже косвенно обвинить в этом некого. Ее? Ту, что прислала ей эти чертовы строки? Никогда. Даже в стельку пьяная, даже лежа в гробу с подставленным ножом к горлу, вдыхая последний раз — нет. Умереть было бы проще. Всем бы стало проще. И Ей тоже. Всем. Руки тряслись, когда она дрожащими, но вовсе не от страха опасности, пальцами доставала из огня обгоревшую бумагу. Страх, что она опоздала. Слезы бесшумно стекали по ее лицу, прочерчивая мокрые горячие дорожки от некогда холодных жестоких глаз. Даже мысль о том, что когда-то она этими же глазами видела, как ломалась Она была отвратительна. И вина лежала только на ней самой, поэтому дрожащая, сидящая на неправильном чистом полу огромного холодного дома, женщина знала, что заслуживает каждую из пролитых слез. Блять. Блять, нет! Разворачивая почерневшую от пламени записку, она уже чувствовала что ее ждет. Слишком поздно. Опоздала. Никчемная. Бесполезная. Беспомощная. Жестокая. Никогда никому ненужная. Не заслуживающая любви. Мерзкая. Ужасная. Не заслуживает… — Я блять знаю! — отчаянный вопль вырвался из потрескавшихся искусанных губ. — Я знаю! Я знаю, что не заслуживаю. — голос сорвался, когда она тупым взглядом сканировала кусок уголька, лежащий перед ней. Разобрать слова — задача невыполнимая, да и разбирать уже было нечего. Она опоздала. Как и в прошлый раз. Дрожащая рука с размаху опустилась на ледяной пол, выгибая кисть под неестественным углом, но измученная женщина уже была не способна думать. Поджимая ноги под себя, она почувствовала, как злость снова поднимается к горлу, вырывая из охрипших легких еще один бешенный крик. В такие моменты мозг отключался, выпуская звук, который казалось, шел из глубины ее затравленного разбитого сознания. И сердца. Раньше она бы не позволила себе даже подумать об этом, но сейчас… Какое это имеет значение? Только через несколько минут она поняла, что уже не кричит, так как голос пропал, вырывая из горла только жуткий хрип. Теперь с ее губ срывалось только прерывистое беспорядочное бормотание. — Не могу, не могу, не могу… Черт! И снова эта боль. Она буквально разрывала женщину изнутри, вынуждая хрипеть, в отчаянной попытке кричать снова. Затем удар. Костяшки болезненно соприкоснулись с дорогим мрамором пола. Это неважно. Женщина чувствовала, что разум опять покидает её, но в порывистом безумии раз за разом ударяла обеими кулаками по полу так, будто от этого зависела ее жизнь. Кулаки уже давно были залиты темно-красной густой жидкостью, а на полу вновь и вновь растекались новые лужицы крови, портя его безупречный вид, и все сильнее раздирая раны на руках обезумевшей. Удар. Удар. Удар. Она уже перестала их считать, да и не начинала. Физическая боль помогала сосредоточиться, чтобы не потерять себя в потоке сокрушительных мыслей и ноющей, разрывающей на части изнутри боли отчаяния. Но сегодня даже она не была способна привести ее в чувство. Накипело что ли? Сказалось молчание, сжатые кулаки, искусанных губы, подушка, которая повидала так много того, что было скрыто от глаз других. Приходящее безумие, которое помогало справиться, но забирало все больше от нее, вынуждая заглушать эмоции алкоголем, когда они не вовремя, и кривиться, глядя на себя в зеркало, так как отражение раз за разом задавало безмолвный вопрос: «Во что ты превратилась?». Жизнь не была цветочным раем, но год за годом, когда минут трезвости и покоя становилось все меньше, а внутренние демоны нашли для себя место в ее голове, нашептывая ей о том, что она уязвима, она начинала понимать, что загнала себя в эту клетку сама. И эти голоса. Они не появлялись просто так. Просто то, что она старалась спрятать все прежние годы никуда не делось. А теперь она стала никому ничего не должна. Хотя само осознание свободы пришло только через несколько лет после смерти отца и матери. Последняя, несомненно вогнала себя в гроб сама, потому что перестала есть после смерти первого. Странно. Неужели она так его любила? Они всегда были странным дуэтом, ведь Сигнус был жесток до мозга костей, но она прощала его после вкрадчивых речей и бездушно роскошных подарков. Мазохистка. А потом сдерживала слезы, когда он избивал ее и подвернувшихся дочерей. И ведь, ни слова не сказала им, не объяснила, почему папа то заваливает их подарками и удовольствиями, то хватает за волосы и раз за разом причиняет боль. Он ведь тоже с ними боролся. Приступы ярости, тревоги, безграничная ненависть, которую так сложно контролировать. Грубые слова, раздражение, которое будто разрывает изнутри. «Белла, ты так похожа на отца.» Нет! Она никогда не хотела стать похожей на тирана с хитрыми глазками и расчетливым холодным взглядом, не ведавшим сострадания. Пусть у него и случались приступы щедрости, она. Черт! Она ведь была по-настоящему счастлива в те моменты. И он был. Он тоже ее любил. Опять это дерьмо… Женщина перестала осыпать ударами пол, чтобы беспомощно откинуться назад к ножке стола. Зачем, черт возьми, она вспомнила об ЭТОМ? И почему так противно? Она ведь тогда неделю была в истерике, и сестра уже отчаялась привести ее в чувство. Она до сих пор помнит, как отвисла челюсть Нарциссы, когда на восьмой день запертой жизни в комнате вечером, она тихо спустилась в гостиную и приветствовала сестру фразой: — Выпьем, Цисси? Тогда ее совершенно не волновало, что сестра тоже скорбела, хотя и не особо любила отца. Она бы никогда этого не признала, но ей так и не удалось испытать в полной мере ту мягкость и любовь Сигнуса Блэка, на которую он был способен. Ее тогда и не было. А вот старшая сестра испытала это, и совершенно не понимала, что случилось с тем человеком, что носил ее на руках, даже когда она выросла из этого, называл принцессой и исполнял любые ее хотелки. Когда папа впервые ударил ее по лицу просто за то что она проходила мимо, она подумала, что он сошел с ума, а мать, к которой она обратилась выдала что-то невразумительное про дьявола. Интересное объяснение для ребенка. Когда Сигнус снова пришел в себя и позвал дочь на Американские горки, которая та раньше обожала, шестилетняя девочка отказалась выходить из комнаты, и ему пришлось убеждать ее, что в него никто не вселился. Мама просто пошутила. К слову, Друэллу следующую неделю она видела только сильно накрашенной, и если тогда девочка не придала этому значения, то теперь прекрасно осознавала, что он всегда был таким. Жестоким. Деспотичным. Просто он не хотел демонстрировать это ребенку, когда это немного контролировал себя. А когда последние капли разума покидали его, он мог разгромить комнату, разбить автомобиль, и снова бить, бить, бить. Все, что движется, всех кто пройдет мимо, всех кто нарушит его уединение. Ему было почти МОЖНО это, так как успокаиваясь, он платил за все неудобства как персоналу, работавшему в огромном доме, так и членам собственной семьи. Покупал их любовь. Маленькая девочка, которая пряталась за дверью, глядя как злой папа, от которого за метры разит алкоголем, входит в дом, сильно ударяя дверью стену, швыряет пальто на пол и что то злобно шипит под нос, никогда не думала, что станет такой же. Блять. Блять. Блять. Что ж такое то. По впавшим щекам женщины стекали крупные слезы. Рот все еще был открыт в безмолвном крике, но она уже не хотела шуметь. Взглядом, полном боли и ужаса, она окинула разбитую мебель, стеклянный столик, от которого теперь остались лишь мелкие осколки. Пол, измазанный кровью, стены, в которые она била изо всех сил, чтобы слышать хоть что-то. Не слышать тишины, которая заставляла воздух сжиматься вокруг нее, перекрывая дыхание и кричать, кричать, кричать… Разбитый бокал и полупустая бутылка крепкого виски стояла на полу. Видимо гнев женщины их не коснулся. Хорошо ли? Приходя в себя, первым — что она ощутила, был жуткий холод. Она дрожала с головы до ног и уже не от гнева. Протягивая озябшие пальцы к огню, не в силах обернуться и посмотреть последствия своего безумия, женщина оглядела раны на руках. Боли она уже не чувствовала, слишком к ней привыкла, но вид собственных окровавленых пальцев вызывал смешанные чувства. Чувства нормального человека, вроде тех, что надо замотать руку, пока туда не попала грязь или осколки, и то, что она относила к безумию — мрачное удовлетворение от нанесенных увечий. Она конечно подозревала себя в мазохизме, но это было чем-то иным. Адекватный человек же не станет радоваться, что у него окровавлены руки и он почти не чувствует пальцев? А она чувствовала справедливость, опять идиотское чувство того что она заслуживает всю эту боль за то, кем она была, кем она стала, и что сделала. — Ты сделала правильный выбор, милая. — тихий шепот, сорвавшийся с разорванных губ. — Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Ее глаза. Измученная женщина закрыла глаза, позволяя себе погрузиться в воспоминания о том, как прекрасны были мягкие глаза цвета корицы. Добрый понимающий взгляд, принимавший тебя таким, какой ты есть, без жалости. Ее глаза, будто два омута утягивали в бездну, в которой не было места лицемерию или лжи. Она была лучиком света в любой компании, и все были ужасно удивлены, когда она выбрала не перспективного однокурсника, а явно видавшую жизнь взрослую женщину, с тяжелым взглядом и тогда такой заразительной улыбкой ярко накрашенных губ. Тогда она тоже была счастлива и. она могла вечность говорить, насколько Гермиона была прекрасна, и толком не понимала, чем заслуживала такое чудо. Гермиона ведь любила ее так, как не любил никто и вряд ли сможет полюбить еще раз. Женщина краснела, когда слышала столько раз за день фразу «Белла, ты такая красивая», и видимо в ней на самом деле было что-то такое что заставляло Гермиону смеяться над ее выражением лица. А Белла в свою очередь веселилась с искреннего недоумения своей девушки: «Чему ты удивляешься? Ты выглядишь как богиня, и я буду говорить тебе это каждый день, пока ты сама в этом не убедишься!». Гермиона. Она ворвалась в ее жизнь в вихре мягких волнистых волос и университетских учебников, а Белла влюбилась в нее. Как ее можно было не любить? Ее прекрасные глаза, ее острый ум, способность решать конфликтные ситуации, ее уязвимость, когда дело касалось ее зубов, которые девушка почему — то находила кривыми и крупными, хотя женщина считала их идеальными. Мягкие поцелуи, такие важные слова утешений, признания. Белла отдала бы все, что имела, без малейшего сомнения, лишь бы снова прожить те мгновения. Я так тебя люблю. Даже сейчас. Даже когда ты обо мне не думаешь. Я люблю тебя, Гермиона… Слова, которые она мечтала сказать ей в лицо, объясниться, на коленях черт возьми умолять ее простить. Но это было бы так неправильно. Она уже видела и испытала достаточно, чтобы не хотеть связать жизнь с таким человеком как Беллатрикс Блэк. Да черт возьми, на ее месте любой здравомыслящий человек поступил бы так же. — Я сама во всем виновата. — обреченный шепот. Не обязательно было говорить это вслух, но мысли собирались снова надеть на нее удушающие оковы, и Белле нужно было заполнить тишину. — Я это заслужила. Она не сделала ничего для такого обращения. В голове раз за разом вспыхивали страшные картинки. Вспышка. Гермиона, лежащая на полу. Бледные руки в синяках, она снова пыталась остановить Беллу от выпивки. Вспышка. Гермиона, прижатая к стене. Глаза застилают слезы, а из губы капает кровь, на щеке царапины. Только что она получила пощечину просто за то, что вошла в комнату. На свою беду. Вспышка. Гермиона плачет, уткнувшись лицом в подушку. Любимый человек только что вытолкнул ее из их общей спальни с грубыми словами и криками. Вспышка. Гермиона умоляет женщину остановиться, не делать того о чем будет жалеть. Руки в синяках, но красные заплаканные глаза смотрят с надеждой. Девушка лишь благодаря реакции получает только пару ударов по лицу, прежде чем оказывается вытолкнута под дождь. Она стучит в дверь, просит, но Белла ей не откроет. — НЕТ! ХВАТИТ! — остатки голоса надрываются с новой силой. Женщину трясет так, что зубы стучат друг о друга, а руки не смогут ничего удержать, даже если от этого бы зависела чья-то жизнь. Слезы стекают с подбородка, когда она утыкается головой в колени, вновь и вновь ударяясь лбом о них, словно пытаясь забыть то, что память любезно предоставила ей. Самое ужасное, что все это было правдой. В тот день Белла вышла из-под контроля. Она потеряла себя совсем. Осталась лишь безумная оболочка, которой неважно, кто перед ней. А перед ней была лишь беззащитная девушка со слишком большим и добрым сердцем. И она осмелилась причинить ей боль. И не единожды. — Я НЕ ХОТЕЛА… — стонет она, впиваясь дрожащими руками в черную копну нерасчесанных волос. Она хватает пряди, тянет их, вырывая с корнем, но даже это не помогает избавиться от щемящего чувства в груди. Она правда не хотела. Но она должна была понимать, что они не оставят ее в покое. Таким, как она нельзя жить среди обычных НОРМАЛЬНЫХ людей. Нельзя влюбляться в них. Но Гермиона едва ли была обычной. В таких как она — тем более. В голове снова раздался щелчок. Женщина резко подорвалась на ноги, с неожиданной силой от накатившей ярости хватая миниатюрное белое креслице и с размаху кидая его в стену. С глухим стуком, оно отскакивает, теряя ножки и падает рядом с камином, по счастливой случайности не попадая в огонь. Окровавленные от постоянного столкновения с зубами губы растягиваются в животной усмешке. Вслед на креслом в стену летит бокал и недопитая бутылка виски. С отвратительным удовлетворением безумная женщина наблюдает за тем, как разлетается стекло, задевая и ее, но это едва ли важно. Дорогой алкоголь остается темным пятном на белых обоях, а на полу рядом разлетаются брызги этой пьянящей темной жидкости, что вызвает у Беллы мимолетное желание начать слизывать капли прямо с пола. Она в отвращении качает головой и фыркает своим мыслям. Чертово сумашествие делает ее невозможной извращенкой. Но что если ей это нравится? Нет. Определенно. Беллатрикс снова сидит на диване, укутанная в плед, но не чувствует тепла. Ее дрожащие пальцы холоднее ветра за окном, но она уже смирилась. В комнате буквально ревет камин, но эта женщина уже никогда не сможет согреться, так как холод идет изнутри, медленно покрывая льдом ее внутренности и сердце, которое все еще трещит по швам при одной лишь мысли об этом. Она мрачно смотрит в окно, наблюдая за кружащимися снежинками, которые все падают, падают, падают. Где то там, за тысячу километров в теплой комнате весело смеется ее Гермиона. Гермиона, которая уже успела позабыть о ней. Гермиона, которая научится жить без нее. Обязательно научится. Неважно, сколько времени это займет. А вот Беллатрикс ее не забудет. Даже когда монстры, бушующие под кожей, снова прикажут ей разрушить свое жилище и разум. Их уже не остановить. А снег все падал…