Хорошая была идея

Тогда. — Неудачник. — Чонин отхлебывает стащенный втихую у отца соджу. — Сам неудачник, — отзывается Джисон и отнимает бутылку. Они оба уже достаточно пьяны, но пить дальше слишком уж интересно, чтобы прекращать просто так, несмотря на всё обилие неприятных ощущений. — Говнюк. — Сам такой. — У тебя никогда девушки не будет. — А у тебя даже парня. — Иди в жопу, — хмурится Чонин. — Сам иди. — Ну и пойду. — Да где ты себе эту жопу возьмёшь? — хихикает Джисон и отпивает ещё. — В твою пойду. — А я тебе дам? — А куда ты денешься? Отчаешься — дашь. — Спорим, не отчаюсь, быстрее ты сам отчаешься. — А если реально поспорим? — вскидывает брови Чонин. — На что? — На твою жопу, конечно. — Что, и как это будет выглядеть? «Если в двадцать лет я все ещё буду девственником, то подарю свою жопу на свой же день рождения Яну Чонину»? — Нет, стой, а если у меня уже девушка будет? Нахрен мне твоя жопа тогда? — Окей, ладно, «если, когда нам будет двадцать, мы все ещё будем одинокими девственниками, то потрахаемся друг с другом». Так, что ли? — Это я тебя трахну! — Это ещё почему? Ты же сам девственником будешь! Тогда не будет считаться, что я просру, и тогда я не должен буду подставлять жопу! — Тогда тупо разыграем, насрать. Что-то мне подсказывает, что если в двадцать лет у меня никого ещё не будет, мне уже будет похер, я тебя или ты меня. — Окей, ща в гугл календаре отмечу, забились. —… — Готово. А у тебя вообще на меня встанет? Чонин раздраженно закатывает глаза и кидает в Джисона крышечкой от бутылки.

***

Сейчас. Джисон возлежит на диване задницей вверх, а на этой самой заднице восседает Чанбин и растирает ему спину после усиленной тренировки. — Вот когда добьешь становую до сотки, — разглагольствует он, — тогда ещё можно будет говорить о нормальном корпусе, а пока у тебя — тьфу, смотреть жалко. Он делает особенно удачное нажатие пальцами, и Джисон вскрикивает на всю раздевалку. Переодевающийся рядом Чонин заливисто и несколько издевательски ржет. — Только без синяков, — просит Джисон, потому что ему завтра вечером ещё идти в ччимчильбан с родителями в общую зону, и омма неминуемо начнет задавать дурацкие вопросы. Решит, что девушка появилась, что сын ее скрывает, и от нее не отвяжешься. Хуже, если ещё и аппа заинтересуется, тогда это действительно будет то ещё испытание на весь вечер. — Что, девушка будет ревновать? — спрашивает Чанбин. — Как у тебя на личном фронте вообще? Чонин снова издевательски хихикает, но Джисон его игнорирует, потому что телефон рядом коротко вибрирует. — Да как обы… — начинает он, но тут же затыкается. Молчит несколько секунд и продолжает, надеясь лишь, что голос звучит адекватно. — Нет, ты знаешь, не как обычно. Совсем не как обычно. — Девушка написала? — Чанбин прожимает ладонями вдоль позвоночника, и охнув, Джисон тут же перестает беспокоиться о выражении лица и распластывается по лежаку. — Парень, — автоматически отвечает он. Руки Чанбина на мгновение замирают, а смех Чонина затыкается, словно обрубленный. — Я-то не против, если что, — аккуратно начинает Чанбин, — но ты бы поаккуратнее с этим, не все так терпимы к однополым отношениям. Учитывая, что на самом деле все не так, как кажется со стороны — Джисон вообще думает, не начать ли отмазываться; скрыть — и никто не узнает о том, что ему пришло, — он просто смеётся: — Спасибо, бро. — От души, — кивает Чанбин и выворачивает ему руку, чтобы нормально промять основание лопатки. Следующие минут двадцать они проводят в непривычной тишине, то и дело перемежающейся лишь вдохами и охами Джисона при особо сильном нажатии. В принципе, обычно они с Чанбином и так не сильно разговорчивы, когда вдвоем, но с Чонином вместе их трио частенько задалбывает окружающих шумом, гоготом и непрекращающимся ржачем. Сейчас же Чонин молчит с закрытыми глазами, сидит на полу, облокотившись о шкафчик и откинув на него голову. Зная его тысячу лет, Джисон абсолютно точно может сказать, что что-то его да тревожит. Или нервирует. Чонин вообще спокойный тип в целом, вещь в себе — он не показывает сильных эмоций, если это не радость или смех, а переваривает их внутри и на это время затихает. Так вот что могло бы заставить его так погрузиться в себя, учитывая, что с тренировки в раздевалку они уходили ещё веселые и довольные? И потом Чонин издевался над ним по поводу личной жизни, пока не… Стоп. Пока Джисон не сказал, что ему пишет парень. И как это понимать, Ян Чонин, хмурится Джисон, споласкиваясь в душе напоследок после массажа. Вроде бы на гомофоба тот не тянет — даже, когда пару лет назад Джисон признаётся, что ему нравятся мужчины, Чонин просто кивает, как будто это нормально: «Ну ок», и не сокращает количество встреч, не избегает его, не брезгует прикасаться — в общем, ведёт себя и правда нормально. Но тогда почему? Чанбин сваливает, не дожидаясь, пока он оденется, заявив, что его уже ждёт Чан. Чонин же все это время, кажется, даже не шевелится, продолжает молча сидеть с закрытыми глазами. Он уже давно мог бы тоже уйти, но вообще обычно после трени они заваливаются к Джисону в общагу, потому что в эти дни его соседа нет до поздней ночи, и смотрят что-нибудь. А сегодня ещё и день особый — день рождения, хоть Джисон его и не отмечает, и вообще дату старательно скрывает, но Чонин один хрен помнит, потому что они знакомы чуть ли не с пелёнок. Собравшись, Джисон аккуратно трогает его за плечо. Чонин резко открывает глаза. — Идем? — спрашивает он. — Идём, — кивает Джисон. Протягивает ему руку, но Чонин игнорирует, поднимается сам и шагает к выходу. Странный он сегодня. В автобусе недовольный Джисон забивается в самый дальний угол и поворачивается к Чонину так, чтобы ему — и всем остальным тоже — был не виден экран телефона, потому что ему нужно срочно кое-что погуглить. Ехать все равно минут сорок, поэтому он не торопится, читает про всё, что нужно, и в конце концов приходит к выводу, что ему всё-таки имеет смысл зайти в магазин в торговом центре неподалеку от дома. Именно туда по одной простой причине: там есть кассы самообслуживания, потому что краснеть перед живым продавцом Джисон ещё не готов. Он сообщает об этом Чонину, тот хмурится, но обещает подождать снаружи на лавке, как они обычно и делают. Удовлетворённо усмехаясь себе под нос — на это он и рассчитывал, — Джисон выходит из автобуса и шагает бок о бок рядом с Чонином в сторону магазина. В магазине всё тоже проходит успешно. Народу нет вообще, никто не смотрит, что он там покупает и что оплачивает. Сложив покупки в тренировочную сумку, да поглубже, Джисон выходит обратно. Уже у входа в общагу он притормаживает, потому что притормаживает Чонин. Раньше им не требовалось спрашивать друг у друга разрешения на что-то подобное, они заваливались друг к другу вообще без спроса, но сегодня что-то идёт не так. Чонин медлит. — Зайдешь? — предлагает Джисон. — Пожалуй, — поколебавшись, кивает Чонин. И идёт следом. Закрыв за собой дверь, Джисон разувается, проходит в комнату и с облегчением сбрасывает на пол у кровати сумку. Садиться ещё нельзя, нужно вытащить и отнести в корзину для грязного одежду, в которой он занимался, и обязательно постирать, чтобы до завтра, если Чанбин потащит его с собой снова, всё высохло. Чем он и занимается следующие несколько минут, пока не приходит обратно и не обнаруживает, что Чонин, не задумываясь, уже бесцеремонно занял его кровать. Он садится напротив, на стул, закидывает ногу на ногу и с интересом разглядывает Чонина — вредность не пропьешь, первый заговаривать он не собирается. У Чонина сложное выражение лица. Не раздраженное, а… Будто он колеблется, хочет что-то сказать, но почему-то этого не делает. Просто смотрит в ответ на Джисона, и всё. Спустя минуту оказывается, что Чонин хочет не сказать, а спросить. — У тебя появился парень? — в конце концов выдавливает он из себя. Бинго. Джисон знал, что дело именно в той его прекрасной оговорке. Но раз начал играть — надо доигрывать до конца. — Вполне возможно, — кивает он, улыбаясь. — Мы это ещё не обсуждали. — А что вы обсуждали? — лицо Чонина мрачнеет, но вопрос он всё равно задаёт. — Только секс, — с искусственной ноткой гордости отвечает Джисон. — Я его знаю? — допытывается Чонин. — Кто это? Кто-то из твоих хёнов? Насмешливо морща нос, Джисон бросает: — Какая разница? — Мало ли чего он от тебя хочет. — Секса, — хихикает он. — Хочешь знать, что он мне написал? Чонин изображает, будто его рвёт, но, когда понимает, что это не срабатывает, отвечает словами: — Нет, не хочу. — Почему? Тебе понравится, я точно знаю, — подзуживает Джисон и копается в телефоне, открывает то же, что увидел в то мгновение, когда отвечал Чанбину, на весь экран. — Как это может мне понравиться? — недоумевает Чонин. Наклонившись ближе, Джисон манит его к себе и, когда тот придвигается, шепчет прямо в лицо: — У тебя даже встанет, обещаю. Чонин делает глаза охуевшей мышки, которой сказали, что настала ее очередь жрать кота, и по нему видно — собирается отказаться опять, причем в таких выражениях, которые разрушат их дружбу окончательно. Поэтому, не давая ему вставить ни слова, Джисон просто суёт ему прямо в нос мобильник и отстраняется. Сначала попытавшись отвернуться, Чонин цепляется взглядом за что-то — наверняка за свое имя, — и перехватывает телефон у Джисона. Внимательно вчитывается. Джисон отлично знает, что он там увидит. Чонин увидит там вовсе не сообщение, а установленное кучу лет назад напоминание гугл-календаря со следующим текстом: «Если и я, и Чонин в этот день все ещё будем девственниками, то потрахаемся друг с другом; кто кого — разыграть на «камень-ножницы-бумага». Сам Джисон, на секунду, девственник настолько, что сейчас самый близкий к сексу момент за всю его жизнь. Про Чонина он в курсе, и там то же самое. — Блядь, серьезно? — риторически вопрошает Чонин, и выражение его лица очевидно не в состоянии передать все те чувства, что он испытывает. — Ага, — ухмыляется Джисон. Чонин откладывает телефон в сторону и наклоняется к нему. Джисон послушно воспроизводит их предыдущую позицию, изображает поцелуй вытянутыми губами — и Чонин отшатывается, сбивает локтем картину в рамке стола. В течение нескольких секунд они смотрят на картину — та не пострадала, — затем друг на друга, и не выдерживают — срываются в хохот, хватаясь друг за друга и сгибаясь пополам. Напряжение, царившее в комнате до этого момента, куда-то успешно исчезает. Ещё несколько минут они не могут успокоиться: только стихает один, как другой корчит рожу, и их снова накрывает приступом смеха по новому кругу. После этого они оба молчат, но это молчание уже совершенно другое, наполненное улыбками и взглядами, которые они то и дело кидают друг на друга. — Ладно, — наконец опускает глаза Чонин и нервно теребит мочку уха. — Извини за то, что было раньше. Это был перебор, да? — Есть немного, — признает Джисон. — Но я тоже виноват… слегка. — Почему слегка?! — Чонин возмущен до глубины души. Он тут же оставляет в покое многострадальное ухо, складывает руки на груди и упирается в Джисона взглядом. — Потому что вот на эту херню, — Джисон хватает телефон и потрясает им напоказ, — развел меня ты! И не ври, что не помнишь, что такого не было, тут ты меня, как с поцелуями, не наебешь! — Мы не целовались! — тут же орёт Чонин на весь блок. — Помни что хочешь, — ворчит Джисон. — Всё равно это твоя вина. — Так мы будем что-нибудь смотреть? — мгновенно переводит тот тему. Джисон предпочитает думать, что это потому, что тот действительно чувствует за собой вину. — О! Ужастик? — Ужастик, — радостно кивает Чонин.

***

Фильм оказывается совершенно отвратительным. Мало того, что вся его жуть построена на скримерах, а не на саспенсе, так ещё и сюжет непонятен и скучен настолько, что Джисон уже в конце первого получаса просмотра начинает клевать носом прямо на плечо Чонину, рядом с которым сидит на кровати. Какое-то время тот терпит, но потом банально отпихивает его от себя в сторону. Джисон валится на подушку, сгребает ее в охапку и громко зевает. — Останешься? — спрашивает он. В принципе, для них обоих нормально спать в одной кровати друг с другом, но после вчерашнего разговора этот вопрос тоже почему-то требует уточнения. Чонин смотрит на время, потом на Джисона, снова на время… И со вздохом нагибается, подбирает с пола случайную футболку со случайными же штанами и идёт переодеваться. Случайными — это потому что Джисон ленится убирать чистое в шкаф, а не потому что этого шкафа у него нет или, боже упаси, что он вообще не стирает одежду. Какая гадость. Нет, он стирает всё вовремя! И даже складывает шмотки аккуратными стопками! Просто, ну, на этом его запал обычно кончается, и следующую неделю-две до глобальной уборки он воздвигает огромные кучи на полу. Телефон тихо вибрирует — Минхо, сосед Джисона, пишет ему, что останется ночевать у родителей. Знает Джисон этих родителей, ага, и, когда он в последний раз проверял, у Сынмина детей ещё не было. И ведь прячутся же, как дети, думают, что никто не заметил их переглядываний и попыток уединиться где-то, после которых они вечно появляются с покрасневшими губами и крайне растрёпанные. Сдвигаясь к стенке и давая место Чонину, Джисон думает, что сам бы на их месте прятался куда лучше. Или, наоборот, не прятался бы вообще. Принципиально, потому что а чего прятаться-то? В рожу не дадут, у них достаточно терпимый ко всяким странностям универ, — если, конечно, не трахаться напоказ в коридоре. Так что вот, он бы не прятался, и пусть эти двое завидуют. Закрыв глаза, он представляет себе, как стоит в компании друзей, как кто-то неожиданно подходит сзади, обнимает за талию и целует в шею, и как лица друзей удивлённо вытягиваются… Этот кто-то кладёт голову ему на плечо и голосом Чонина спрашивает: «Как дела, Хани?». Когда до сонного Джисона доходит, он с перепугу просыпается и подскакивает в постели так, что сдергивает с Чонина одеяло. — Что случилось? — приоткрывает один глаз тот. — Клопы за жопу покусали? — Мы трахаться будем или нет? — возмущённо спрашивает у него Джисон. Его задолбала эта неопределённость, ему нужен ответ и нужен немедленно. Вместо этого самого ответа Чонин — потому что он придурок и просто потому, что он Чонин, — высовывает из-под одеяла руку и выставляет кулак: — Камень-ножницы-бумага? Это «да»? Джисон быстро выставляет в ответ свой, они трясут руками в такт приговорке, и оба выкидывают бумагу. — Блядь, давай еще, — командует Джисон. Ножницы и ножницы. Камень и камень. Снова ножницы и ножницы. И только на пятый раз у них наконец-то получается. Бумага и камень. Чонин выигрывает. Он недоумённо смотрит на их руки, а затем невинно улыбается. Это его особый скилл, натренированный долгими походами в церковь — какие чувства Чонин бы ни испытывал, он всегда выглядит как невинный ангелочек и взрослые ему верят. Не то что Джисон, который большую часть времени, судя по всему, воспринимается так, как будто насрал под кровать, прикрыл шмотками, сам забыл, какими именно, и теперь старательно пытается это скрыть. В общем, за улыбкой Чонина может скрываться что угодно, по нему так сразу и не поймёшь, поэтому Джисон списывает пробегающие мурашки на страх. Он как никто другой знает, на какие выверты способен мозг друга, и заранее опасается. Особенно когда эта улыбка становится немного хищной. Ну, то есть «немного» в случае Чонина значит «очень сильно», и он смотрит на Джисона так, как будто перед ним тайяки и он хочет откусить ему голову. Чонин всегда жрёт тайяки с головы, а Джисон — с хвоста, и это многое говорит о них обоих. Почему-то, когда Джисон представлял себе это в прошлом — не с Чонином, а вообще, Чонина он себе почему-то никогда не представлял, — он думал, что будет смелым, решительным, активным, а не сидеть и перепуганно тупить, смотря, как пододвигается к нему Чонин. — У тебя смазка есть? — шепчет тот. — Что, блядь? — возмущённо шипит Джисон и хлопает его по плечу ладонью. — А поцеловать? Чонин отстраняется и, в полный голос, уже недовольно спрашивает: — Мы тут трахаться собираемся или сосаться? — А что, и то, и другое — не вариант? — недовольно уточняет Джисон. — Не-а. — Чонин хмыкает: — Достал со своей гейщиной. Он вообще часто говорит эту фразу, но сейчас, учитывая, что именно они обсуждают, его возмущение особенно «уместно». Несколько мгновений — по личным ощущениям, целую вечность, — Джисон неверяще смотрит в его невозмутимое лицо, и Чонин не выдерживает, сыпется, хихикает, прикрывая рот рукой, и Джисон хихикает вместе с ним, потому что сдержаться невозможно. Когда они ржали в предыдущий раз, тот рот не прикрывал. Стесняется, что ли? Это он в результате и спрашивает: — Ты что, брекетов стесняешься? — Нет, — Чонин убирает ладонь, — Не пойми меня неправильно, но я собираюсь целоваться только со своим парнем, когда он у меня появится. Или девушкой. — Ну слушай, про трахаться так тоже можно сказать, но вот они мы, — возражает Джисон. — Может, пора смириться, что не прокатило? Тем более что первый секс, мне кажется, романтизируют гораздо сильнее первого поцелуя. — Это далеко не первый поцелуй, — раздраженно отрезает Чонин. — Я уже целовался. — Тем более, — пожимает плечами Джисон. — чего ждать-то? Чонин молчит. — Может, настоящей любви? — наконец тихо говорит он и опускает глаза, снова трёт ухо. Нервничает. — Лет до тридцати? Сорока? Пятидесяти? Мне интересно, в каком возрасте ты смиришься. Имей в виду, меня рядом может уже не быть. — Интересно, куда ты тогда денешься. — Перееду, женюсь… Стану айдолом и перестану со всеми вами общаться, умру, наконец, — разгибает пальцы Джисон. — Вот в последнее я больше всего верю, — ехидно усмехается Чонин, выглядя уже гораздо спокойнее. — В любом случае… Давай, ну. Хуже от этого точно не будет, и, — Джисон закусывает губу, — чтобы ты знал, мне нравится целоваться. — Серьезно? — Чонин кривится и изображает, будто его тошнит. — Сплошные слюни, фу. — Можно и без слюней… — начинает Джисон и, понимая, что у него абсолютно по-дурацки начинает дрожать подбородок, перестает. — Ладно, забей, к черту, это плохая идея, я понял. И ложится обратно, отворачивается; плохая была идея, а ведь он так долго взвешивал, думал, готов ли, думал, что и Чонин заинтересован, потому что тот так странно загрузился после его слов про парня, как будто ревновал, но… Но внезапно Чонин реагирует так, как будто не заинтересован, и для совершенно неопытного в этих делах Джисона это всё-таки слишком. Их подростковая идея потрахаться друг с другом, в конце концов, заключалась не только и не столько в самом факте потери девственности (хотя и в этом тоже), но и в том, чтобы сделать это с кем-то, кто точно поймет все заморочки и не высмеет. Потому что если бы дело было только в самом факте, Джисон бы спокойно потрахался с Минсу или Енджуном, которые, кажется, не отказывают вообще никому. — Хани? — встревоженно зовёт Чонин. — Ты передумал? Джисон не отвечает, потому что ему кажется, что Чонин обидится на игнор и отвалит, но он забывает, с кем имеет дело. Это Чонин; это просто Чонин — упрямый, упорный, его лучший друг, который от всей своей души уверен, что знает его так, как не знает никто другой. Когда к внешней стороны шеи прижимаются теплые губы, Джисон забывает, как дышать, потому что думает, что заснул и ему это снится. — Хани? — отстраняясь, повторяет Чонин. Теплая рука скользит по талии, обхватывает и тянет на себя. Джисон поворачивается к нему и оказывается неожиданно близко, вплотную. Они не первый раз спят в одной кровати бок о бок, но только сейчас это ощущается настолько интимно. Джисон чувствует тепло, идущее от его тела, ровное, согревающее; их губы разделяет буквально пара сантиметров, и вместо ответа он смотрит на них, лихорадочно облизывает собственные. Чонин обшаривает взглядом его лицо, словно пытаясь понять, о чем он думает, и тоже зависает, следя за движениями его языка. В следующее мгновение они сталкиваются взглядами — однозначными, очевидными, — и предыдущие разногласия мгновенно забываются, вопрос состоит лишь только в том, кто первый осмелится пересечь черту. Чонин всегда был смелее, решительнее, и он не изменяет себе и на этот раз. Именно он с тихим вздохом быстро придвигается ближе и прижимается своими губами к губам Джисона. И сразу же отстраняется, испытывающе смотрит: все ли в порядке? Можно ли продолжить? Когда Джисон коротко, еле заметно кивает и тянется навстречу сам, Чонин тут же даёт ему понять, что не соврал, когда говорил, что это далеко не первый его поцелуй. Потому что Чонин все ещё смел и решителен, и он берет то, что хочет, не колеблясь, раздвигает языком губы и проникает внутрь, гладит, ощупывает, и понятно, почему его не смущают собственные брекеты — он активен настолько, что они действительно никак не мешаются им обоим. Пытаясь отвечать, Джисон неумело подаётся навстречу, скользит ладонями вдоль его тела, пытается привыкнуть к тому, как это ощущается, как это вообще бывает, когда ты гладишь с очевидной лаской и тот, кого ты гладишь, замирает под твоими руками. Чонин действительно замирает, напрягает бицепсы, пресс, выгибается к нему навстречу и тяжело дышит прямо в рот. Пользуясь моментом, Джисон ловит и оттягивает его губу, прикусывает и посасывает, закрывая глаза от удовольствия. Он словно интуитивно знает, что нужно делать, как будто эта инструкция зашита в него с рождения, как будто все, для чего он был создан — это доставлять удовольствие Чонину. Чонин коротко стонет ему в рот и наваливается сверху всем телом, распластывается поверх, и, несмотря на то, что он младше аж на год, он ни разу не меньше — выше и тяжелее, и с Чанбином тренируется куда дольше, — поэтому он накрывает Джисона всем собой, словно одеялом. В момент, когда их стоящие члены соприкасаются сквозь одежду, Джисон закатывает глаза; тело простреливает от макушки до пяток, словно молнией, мурашки, не переставая, бегут по рукам. Встряхнув головой, чтобы убрать челку с глаз, Чонин снова завладевает его ртом, и это просто невозможно, какой он — если бы Джисон знал, он не тянул бы ни секунды, потому что уже всё, нельзя взять, отстраниться и забыть это удовольствие. Тот улыбается ему прямо в поцелуй — Чонин вообще много улыбается Джисону, и круто, что прямо сейчас это всё еще так, — и вдруг отрывается, рассматривает Джисона сверху своими хитрыми лисьими глазами, и довольно смеётся, показывая ямочки на щеках. — Что? — риторически спрашивает Джисон, ощущая, как краснеют щеки, потому что хрен знает, как там для Чонина, но для него впервые буквально всё, что сейчас происходит, потому что даже поцелуи у него раньше были только цензурные, а не так, как сейчас. Вместо ответа Чонин толкается навстречу бедрами, потом ещё раз и вдруг жмурится, охает и втягивает ртом воздух. Джисон чувствует, как член Чонина пульсирует, и сам Чонин вздрагивает в такт, тихо стонет и утыкается ему в плечо. В паху у них становится ощутимо горячо и сыро. Дыхание Чонина щекочет ему шею, и осознание того, что тот не выдержал, не дотерпел даже до того, чтобы раздеться, делает с Джисоном странные вещи, потому что от этого только волнительнее, это только доказывает, насколько сильно Чонин его хотел. Но у него самого продолжает стоять, и то, что Чонин все ещё лежит на нем сверху и лихорадочно-смущенно дышит в шею, вовсе не меняет ситуацию. Ему хочется ещё, хочется большего и хочется, чтобы Чонин продолжал делать то, что делал, потому что сейчас Джисон откровенно не знает, как справляться со своим желанием. Можно ли ему попросить Чонина потрогать его, учитывая, что тот уже кончил? Можно ли ему потрогать себя? Что он вообще должен делать в такой ситуации? Он поворачивает голову к Чонину, собираясь сказать хоть что-то, но натыкается взглядом на Очень Красное Ухо перед носом и наконец понимает, что смущён здесь не один он, и это почему-то меняет все кардинально: ему становится гораздо легче. В конце концов, обнаруживает Джисон, есть преимущество в том, чтобы заниматься этим впервые со своим лучшим другом: ты в этом не один. — Если ты потрогаешь меня, — бесстыдно шепчет он прямо в это ухо, — я тоже сразу кончу. Чонин резко втягивает воздух, обдавая шею Джисона внезапной прохладой, а потом сдвигается вбок, ложится между ним и стенкой, и упрямо не смотрит в глаза. Таращится куда-то в плечо и переводит взгляд ниже, на его стояк, а потом вдруг легко и просто, без малейших сомнений, накрывает его ладонью. Тело тут же сводит незнакомой судорогой, хочется ещё, больше, этого настолько недостаточно, что Джисону кажется, что он вот-вот взорвется прямо здесь и сейчас; он выгибается на лопатках, подаётся тазом вверх, пытаясь усилить давление, закидывает голову… И, кажется, теряет связь с реальностью, включаясь только тогда, когда Чонин накрывает губами его шею, всасывает кожу под подбородком со всей силы, метит его так, как будто Джисон принадлежит ему целиком и полностью, до последнего волоса и кусочка ногтя. Он скулит под его прикосновениями, жмется ближе, хватается руками за простыню, и, когда Чонин сжимает пальцы вокруг его члена сквозь ткань, узнает, каково это — кончить благодаря кому-то другому. Оказывается, что с обычной мастурбацией даже сравнивать нельзя, потому что это настоящее кощунство. То, что он испытывает в это мгновение, настолько прекрасно и замечательно, настолько неописуемо и невозможно, что Джисон растворяется в этом ощущении, плавится в нем и в пронзающих его насквозь искрах удовольствия и блаженства, и он почти не отвечает губам, накрывающим его собственные. Когда его отпускает, оказывается, что Чонин нависает над ним и выжидающе разглядывает его лицо. — Ну что? — с волнением спрашивает он, заметив, что Джисон моргает уже достаточно осмысленно. Вместо ответа Джисон обхватывает его руками за шею, притягивает ближе и воодушевленно целует. Секунду спустя, правда, Чонин, опомнившись, перехватывает инициативу, но это всё равно максимально круто и так хорошо, что не хочется останавливаться никогда. Чонин, правда, другого мнения. Внезапно отодвинувшись, он корчит гримасу отвращения. — Фу, — говорит он. — Мне снова надо в душ. — Как и мне, — пожимает плечами Джисон, хитро ухмыляется возникшей в голове мысли — и неожиданно получает в ответ от Чонина не менее хитрую ухмылку. — Сходим вместе? — предсказуемо предлагает тот, и, не в силах сдержаться, они снова хором смеются — не друг над другом, а вместе, просто потому что им обоим слишком хорошо. Вставая с кровати на подгибающиеся ноги, Джисон ловит взгляд Чонина на свою задницу и смеётся снова. Это была хорошая идея. Очень хорошая.