огни

Но совсем скоро я просто растаю, так и не узнаю, куда прячется день. И так будет лучше, ведь я только мешаю, я только ломаю.

«Айсберг», ssshhhiiittt!

      «Чувства подобны ветру – их не видишь, но их чувствуешь. Жаль, что у меня безветренно».       Свет от фонаря пробирается сквозь щель занавесок, освещая крохотную комнатку и создавая на стенах причудливые тени, кинув беглый взгляд на которые ужасаешься, а затем тут же успокаиваешься, прижимая к быстро бьющемуся сердцу в груди холодную руку.       Почерк в тонкой книжечке местами неровный, местами неразборчивый: люди его не поняли бы, не смогли бы прочитать ни одного предложения, слова которого скачут по всей строке.       Дженни пишет в спешке; Дженни вообще делает много чего в спешке, потому что ей кажется, что время гонится за ней, готовое поскорее поглотить и унести в сырую землю. И Дженни ненавидит это в себе, ненавидит привычку спешить.       За окном слышатся чужие радостные голоса, и шатенка знает, что ни один из них скорее всего не будет никогда даже наполовину похожим на её собственный, потому что её голос – уставший, тихий, монотонный. Прямо как и собственная жизнь.       Что было бы будь в её палитре больше ярких цветов? Была бы она сейчас одна?       Ким тянется за электронной сигаретой и медленно закуривает, позволяя дыму заполнить все лёгкие: иногда хочется, чтобы он вытеснил оттуда весь воздух, чтобы грудная клетка больше не двигалась, чтобы раз и навсегда. Но дым улетучивается, рассеивается где-то в пространстве, оставляя после себя на кончике языка лишь вкус хвои с черемухой и слегка затуманенный рассудок.       Дженни Ким ведёт дневник уже три года. Двенадцать исписанных блокнотов и ни одной цветной страницы про что-то радостное, тёплое, весёлое. Только тоска, щемящее сердце, только описание новых порезов на девичьем теле.       «Я бы хотела что-то чувствовать. Я бы хотела в своей жизни целый ураган», - пишет она на новой строчке, закуривая.       На столе, что весь чем-то заставлен и издалека напоминает свалку, стоит две пустые банки пива. Ким в последнее время пьёт всё больше и больше, пытаясь затопить внутри себя что-то, что не даёт ей нормально жить, что-то, что заставляет её вести себя только так, что-то, что говорит ей продолжать существовать.       «Я бы хотела такой ураган, который снёс бы с моих земель всё самое унылое и тусклое, который бы повалил все деревья, что успели засохнуть.       Я хочу чувствовать тёплую кровать после тяжёлого дня, когда ты выполнил все свои запланированные дела; я хочу чувствовать, как горячая вкусная еда, приготовленная с любовью для меня, попадает в организм ранним вечером; я хочу чувствовать радость от прошедшего дня и не переживать, что он так быстро прошёл мимо; я хочу чувствовать чьи-то прикосновения, напоминающее, что я зачем-то нужна и что без меня на Земле, действительно, что-то изменится в худшую сторону; я хочу, чтобы люди приходили и не знали дороги обратно; я хочу, чтобы кто-то меня называл любимой и писал «доброй ночи» и «доброе утро»; я хочу перестать быть заменой; я хочу перестать быть заменяемой; я хочу научиться жить.       Жить так, чтобы что-то осталось от меня после смерти; жить так, чтобы хотеть умереть в глубокой старости, а не завтра, которое ещё не наступило, когда я пойду в магазин за сигаретами и совершенно случайным образом шагну на красный свет, думая о чём-то совсем не важном, и попаду под какой-нибудь грузовик, что не успеет затормозить; жить так, чтобы смотреть на ножи и лезвия и не думать, насколько быстро они оставят шрамы на бледной коже; жить так, чтобы на телефоне заканчивалась память от совместных фотографий и каких-то моментов; жить так, чтобы одиночество не тяготило, а, наоборот, расслабляло; жить так, чтобы хоть кому-нибудь сказать «люблю» и чтобы в ответ услышать тоже «люблю» или «я сильнее», а потом в силу своего характера обижаться, что мои чувства обесценивают.       А пока я покуриваю шоколадный «Чапман», трачу стипендию на жидкости для вейпа и надеюсь, что прямо сейчас что-то произойдёт такое, что изменит хоть немного мою жизнь. Это «прямо сейчас» не происходит. И я продолжаю хотеть убить себя».       Ким с шумом откидывается на спинку стула, прикрывая глаза, из которых начинают литься реки. Внутри только пустота и удары на сердце точечные, а снаружи – человек, измученный как с концлагеря с нездоровой серостью на лице.       Худые плечи подрагивают в темноте. Дженни руками глаза прикрывают, словно в комнате есть кто-то ещё, способный увидеть её состояние, её минуты слабости, когда от недостатка чувств слёзы градом капают на израненные ноги.       Сердце бьётся так сильно, и паника накатывает со всех сторон, будто бы тебя в этот самый момент задавит всё таки камазом, будто бы «прямо сейчас» это и наступит, только ты не жить начнёшь, а совсем наоборот, умрёшь, будто от тебя ничего и не останется. И как бы ты не желал для себя кончины, как бы тебе не хотелось умереть, ты всё равно испытываешь это уничтожающее тебя чувство страха.       Только в это время Дженни чувствует себя живой, только тогда, когда смерть дышит своим тяжёлым дыханием в затылок.       Но тут же всё заканчивается, и тревога начинает тебя съедать заживо, добираясь до самых костей. И тебе опять некуда деться, тебе опять хочется только одного – смерти.       Ким сквозь горькие слёзы улыбается, и улыбка её болезненная. Она тянется за подом, чтобы сделать затяжку, чтобы позволить напряженному телу расслабиться. Она видит, как руки её дрожат, как холодные пальцы еле касаются электронки. Сил больше нет даже на покурить. И рука, что пыталась взять под, берёт ручку с синими чернилами.       «Я опять чувствовала это, оно вновь пришло неожиданно. Оно приходит каждый раз, словно пытается застать меня врасплох. И мне нравится оно. Это чувство лёгкой и быстрой смерти».       Ким ставит жирную точку, подписывая на этот раз аккуратным почерком дату – «12». На сегодня хватит.       Вести дневник ей посоветовал психолог – молодой милый мужчина, что на её сеансе шутил и приговаривал, что она обязательно забудет и про своё состояние, и про походы к психологу. Не забыла. И дневник совсем не помогал, потому что хотелось говорить это всё не листку серой бумаги, а живому человеку, который тебя будет слушать, который спросит об этом сам, который покажет, что такое забота, который просто без лишних слов тебя обнимет.       Вздох сорвался с покусанных губ, и в голову резко ударила боль. Девушка зажмуривает карие глаза в надежде, что всё пройдёт. Но оно не проходит уже три года. И не пройдет. Наверное.       Дневник откидывается резким движением на пол, в руках оказывается пачка «Чапмана», и Дженни надевает чёрные джинсы и чёрную толстовку, что валялись на полу у стула, чтобы поскорее оказаться на прохладной улице, чтобы отравить себя едким дымом, но останавливается прямо у двери, сжимая ручку до побеления костяшек на худых пальцах.       В кармане вибрирует телефон и, когда Ким берёт его в руки, загорается, ослепляя глаза.       Сообщение от незнакомого человека. В четыре часа ночи.       Щель света перестала создавать страшные тени.       За окном погасли огни. Наступило утро.