Моль в шкафу

В комнате витают недосмотренные сны, когда Изабет поднимается, разбуженная несуществующим шумом. Сейчас ещё не час, когда никто не может уснуть, но она никогда не была ограничена какими-либо условностями, не поддающаяся объяснению, описанию, узнаванию. Изабет встаёт по ночам, чтобы открыть дверцы шкафа и выпустить наружу моль, что доела скелеты, так и не разглядев огонь, запрятанный в курительную трубку. Сейчас в комнате не горит ничего. Каждую ночь она выпускает моль, не задаваясь вопросом, как та попадает обратно в шкаф — в конце концов этот фокус подвластен всем, разделившим тайные знания. Шум крыльев не даёт уснуть, неуловимый, но существующий. Моль растворяется во мраке комнаты, чтобы вновь появиться следующей ночью — они всегда возвращаются, даже если пигментные пятна на стенах похожи на меловую черту, оставленную после осмотра трупа. Портер спит тихо и хмурится даже в эти мгновения. Быть может он не болтает во сне лишь потому, что недостаточно разговорчив и наяву, как бы Изабет не старалась подловить момент, чтобы утопить его слова в оглушительных аплодисментах. От него всё ещё пахнет табаком и солодкой, из которой он пьёт сироп, что никогда не уймёт кашель курильщика, но ненадолго приглушит тягу к странностям. Впитав весь холод момента, Изабет ложится к нему под бок и прячет улыбку в чужом перекате плеча. Вероятно, это раздражает Портера тоже, и оттого кажется правильным, нужным и обязательным, то есть всем тем, что не нравится им обоим, но всегда увлекает. Утром в постели лишь Портер, и он никогда не шарит рукой в поисках Изабет. Она была здесь минуту назад, почти наверняка. В её странном мельтешении нет ничего удивительного или интересного. Они вновь столкнутся там, где нужно — для ловли мотыльков всегда подходил огонь, а он наверняка есть на кухне. Во всяком случае Портер вспоминает, что это так, когда мысли в голове раскрываются неведомой паутиной, похожей на шёлк волос. Когда-то давно ему это нравилось, но сейчас остаются лишь воспоминания, рваными прядями спадающие на пол. Возможно, моль возвращается сюда за ними, но каждый раз по нелепому стечению обстоятельств оказывается в шкафу. Портер об этом знает, оставляя на стене очередную пыльную кляксу — ему не привыкать. Когда-то это была не моль, а настоящие люди, волосы которых на много лет переживут своих бывших владельцев. Паутина тоже возвращается в квартиру постоянно. Портер следит за этим так же пристально, как за Изабет, таскающей его старые инструменты. Он не задаёт об этом вопросов и не получает ответов, но знает почти наверняка, что кожа будет рассечена уже притупившимся лезвием. Иногда просто снять одежду недостаточно, и они оба располагают этим знанием. Изабет наверняка уже упорхнула в это странное место, в котором они неслучайно оказались, чтобы встретиться. В какой-то момент, когда скидываешь покров за покровом, понимаешь, что ложь больше не требуется — достаточно отсутствия правды. Нужные слова были здесь всего минуту назад, почти наверняка да, но так никогда и не прозвучали, оставив после себя очередное пятно. Они всегда возвращаются, по нелепому стечению обстоятельств запертые в черепную коробку. Трубка позволяет их выдохнуть вместе с дымом. Изабет делает много странных вещей, которыми занимаются только Изабет, и всегда находит для них место и время. Её дела слишком тайные даже для общества, но их польза при этом удивительно явная. В Бюро снова потеряли бумаги, запутавшись в паутине. Иногда Изабет ворует её из дома Портера и приносит туда, где ей место, но как бы она ни старалась, шёлковые нити гибнут без того, кто мог бы их взращивать, как волосы теряются без того, на ком когда-то росли. В Бюро пауков не любят, но Изабет — мотылёк, упархивающий в окно на свет фонарей, даже если те забывают светить. Достаточно знания об огне, чтобы желать в нём сгореть. Всё остальное само перепутается, перемешается, исказится и затеряется, как сама женщина то делает днём. Её никогда не замечают, и это очень удобно при свете дня. Ночью же она и так знает, что будет заметна, но не тогда, когда её можно застать врасплох. Лучший камуфляж — его полное отсутствие. Она покупает лакричные конфеты, сплетённые в косы. Портер любит лакрицу и каждый раз принимается их расплетать, и пальцы его будто помнят всё, в то время как его взгляд болезненно пуст. Он сворачивается калачиком в любимом кресле, Изабет ловко балансирует на подлокотнике, шепча на ухо очередной рассказ о том, чего не должно существовать под светом Славы, но что делает это в тени и уединении под пологом леса. Портер закуривает трубку, Изабет перебирает его волосы, пока они тоже не покрылись паутиной, что плетётся здесь сама по себе. Она оглаживает его щёку, чувствуя, как сильно колется щетина. Портер достаточно прямолинеен для слов о том, что ему это не нравится, и он стекает со своего излюбленного места только чтобы скрыться за дверью ванной. В такие моменты он вспоминает, что она полна ножниц и бритв, и что отражение в зеркале — не нарисованная безумным художником картина. Спустя пару странных занятий, прерванных на убийство света, Изабет оказывается за той же дверью. Возможно, Портер никогда полностью не поймёт Изабет, как она не сможет понять его, но и умение оказываться там, где стоит оказаться, или быть там всего минуту назад — нечто, что достойно любви. Моль всегда возвращается в шкаф, где съедены все скелеты, а паутина переживает тех, кто её создаёт, и её не отпугивает аромат сожжённых волос. Ночью, когда Изабет вновь откроет дверцы шкафа, чтобы выпустить моль наружу, та снова затеряется в темноте, что есть милосердие, вместо паутины. Впитав холод момента, Изабет вернётся в постель, но теперь уже Портер спрячет улыбку в перекате её плеча. Когда-то он сказал, что они похожи, и это действительно было так. Он умел оказываться в самых неожиданных местах, всегда находя Изабет. Она же умела исчезать так, чтобы её не нашёл никто, кроме него. Даже у хаоса есть дом, просто в нём нет никаких стен.