На слабо

«Некоторые поступки слишком низки, чтобы иметь название. Слишком низки, чтобы их обсуждать» — Ч. Паланик, «Кишки»

— От шеи, под самым подбородком, и до паха, обходя пупок слева. Вроде бы так Ханджи говорила… — Обойдёмся и брюхом. Звук входа тонкого металла в плоть совсем не такой звонкий, как на поле боя. Человеческая кожа куда тоньше титаньей, буквально бумажный листок в сравнении с ней. Потому лезвием не нужно замахиваться, чтобы сделать надрез и начать вести им линию вниз от рёбер до лобка. Правда есть и свой недостаток — рука уж сильно подрагивает. То ли от волнения, то ли от страха случайно дёрнуться. Но точно не от переполняющего всё нутро возбуждения, совсем нет. Кривоватый разрез смотрится на теле словно красная нить, от него там и сям расползаются тонкие струйки крови, создавая причудливый узор. Жан отбрасывает использованное лезвие куда-то в сторону — больше не пригодится. Свободной рукой теперь можно упереться в пол и посмотреть на свою работу. И впрямь никакой хирургической точности. Но зато такого выражения лица прижатого им к полу Эрена ни один врач не добьётся, это уж точно. Весь раскрасневшийся, с искусанными чуть ли не в мясо губами и глазами, блестящими от влаги. На щеках высыхающие дорожки от слёз смешиваются с каплями пота, выступившими от духоты и напряжения. Прямо подопытная зверушка — хочется и пожалеть, и в то же время помучить ещё немного. Может Кирштайн и проявил бы милосердие, протянув руку к лицу мальчишки и смахнув солёные капли с его щеки пальцем, но не сейчас, нельзя. Они уже в самом разгаре пари, а в спорах никогда нельзя давать поблажек, тем более такому больному на голову придурку, как Эрен. А тот никаких поблажек и не ждёт. Будто это и не он минуту назад пытался не закричать от боли. Загорелыми руками сам тянется к свежей ране и впивается пальцами в её глубину. Сначала он лишь шипит от жгучей боли и зажмуривает глаза, но после не сдерживается и негромко скулит, разводя руки в стороны и в прямом смысле раскрывая себя. Из закрытых глаз вновь льются слёзы. Да, оторванная нога и откусанная рука — вещи не из приятных, но одно дело, когда калечит тебя кто-либо посторонний, а совсем другое, когда калечишь себя ты сам. Тело изнывает, кричит тебе с мольбами остановиться, долбит тебе голову, пытаясь достучаться до твоих животных инстинктов самосохранения. А всё без толку. Дрожащие пальцы слегка мнут отделившуюся от костей кожу с прослойкой из жира и мышц, прежде чем отпустить. Абсолютная антисанитария. Наконец-то есть силы приоткрыть глаза. Эрен чуть приподнимается на локтях, испачканной кровью ладонью вытирает глаза от слёз и пота, пачкая себе ещё и лицо. Зрелище, какое только в книжках и страшном бою увидишь. Полнейшая дикость. — Что, страшно? — сквозь тяжёлое дыхание спрашивает Йегер, поднимая глаза на сидящего на его бёдрах Кирштайна. — Кишки впервые видишь, что ли? Чё за лицо? В голубых глазах видна смесь из боли, издёвки и наслаждения. И эта смесь заставляет их будто бы гореть, как маленькие огоньки. Мальчишка как-то находит в себе силы склонить голову набок, растянуть уголок губ в усмешке, предвкушая победу в их пари. Да, пускай они оба видели горы трупов и внутренностей, но так охота сейчас сломить Жана, выставить его неженкой и трусом, показав ему свои органы наживую. Чтобы потом смеяться про себя и на публике, чувствуя себя храбрецом, для которого такой вид человеческого тела привычен и ничуть не омерзителен. Вся боль, все слёзы и скулёж этого стоят. Лютый запах свежей крови, жира и какого-то дерьма ударяет в нос. Перед глазами вид порезанного мяса, сальника, скрывавшего собой внутренности, смесь крови и кишок. Где-то в глубине глотки заявили о себе рвотные позывы. Будь тут Ханджи, обмочилась бы от радости увидеть такое зрелище. — Блядь, какой же ты… — Жан прерывается на полуслове. Здравый смысл активно подсказывает слова: «противный», «мерзкий», «отвратительный». А такой ли сейчас Йегер? Вот он, лежит под ним, с кишками наружу, и с таким лицом, какое бывает либо у мучеников, приносящих себя в жертву ради всех смертных, либо у проституток возле кабаков, отдающихся каждому имеющему при себе деньги. Денег у Жана, конечно, нет, да и Эрен не проститутка возле кабака. Но за такой ехидный, гадкий взгляд всё-таки хочется ему присунуть. — Какой же? — не меняя издевательского выражения лица, спрашивает Эрен и игриво выгибает бровь. — …Красивый, — на выдохе произносит Кирштайн, почти шёпотом. Теперь хочется убить либо себя, либо Йегера. Какой ещё, нахер, красивый? Красоту в этом кровавом беспорядке могут видеть разве что поехавшие люди, такие как Ханджи Зоэ. Это всё ужасно, неправильно, аморально. Проще было бы подраться и потом плюнуть друг другу в лица, а не устраивать этот спор для душевнобольных. Брови Эрена съезжаются к переносице, придавая ему привычный хмурый вид. Только не озлобленно-хмурый, а с нотками удивления, раздумий. — Чт… Ты больной? Ебанутый? Жан фыркает в ответ. — Да, от тебя всем заразился. С тобой побудешь дольше минуты — таким же станешь. Эрен смотрит на него всё так же насупившись, но почему-то и без того заметный в приглушённом освещении румянец стал ещё ярче. Игра света, наверное. — Сделаю вид, что этого не слышал. Ну? Делом займёшься? Точно. Буквально этим днём в ходе очередного выяснения отношений Жан грозился вывернуть Эрену кишки наружу. Чёрт дёрнул его за язык, его взяли на слабо, сказав, что тот даже руку не осмелится во внутренности засунуть. Теперь ничего не сделаешь, придётся потрогать человеческое мясо, а не просто посмотреть на него. Без перчаток, даже без платка или тряпки, чтоб хоть немного защитить руку от соприкосновения с органами. С другой стороны, это ведь то же самое, что потрошить дичь, разве нет? Верно, сколько раз уже доводилось самому резать мясо, вычищать тушку той же птицы от органов. Трогал и не умер. Кирштайн делает глубокий шумный вдох через нос, вновь ощущая этот запах. Почему-то уже совсем не так противно. Видимо, он теперь и впрямь больной. Глубокий выдох через рот. Рука юноши медленно тянется к животу Йегера, предательски подрагивая. Жан чувствует, как у него самого по лицу и шее скатываются маленькие капельки пота, а в животе будто всё прокручивается. С самого начала воспалённое сознание почему-то привлекала эта картина. Но она ведь не должна была, не должна. Его не должен привлекать лежащий под ним беззащитный, по сути, Эрен со вскрытым его же руками животом, будто бы раздетый больше нужного и прямо приглашающий внутрь себя. Это же не должно… — Боишься? — раздаётся голос снизу и возвращает погрязшего в своих мыслях Жана обратно в реальность. Тот злобно зыркает в ответ. — Заткни ебало, Йегер. Рука вдруг будто становится твёрже, сердцебиение замирает на пару мгновений и бледная ладонь погружается внутрь живота мальчика, раздвигая лежащие в нём ленты кишок и окрашиваясь кровью. Эрен тихо шипит, ресницы его подрагивают, сердце трепещет от волнения и странного ощущения инородного тела в себе. Внутри него тепло. Даже очень тепло. В руку отдаёт пульсацией. Только Жан сам не понимает — его это пульс или Эрена. Рукава рубахи закатаны по локоть, можно свободно пошевелить ладонью, запустив её внутрь по запястье. От этого Йегер сдавленно мычит, стиснув зубы, но пытается удержаться на локтях. — Н-ну что? Как ощущения? — Эрен втягивает носом воздух между предложениями и с такой силой сжимает пальцы в кулак, что загорелая кожа белеет на костяшках. — Что? Ну, горячий, весь в крови, как дерьмо пахнешь, что ещё? — цедит сквозь зубы Жан, уже готовясь сжать руку на тощей кишке, чтобы заткнуть чересчур болтливого мальчишку. Всё равно регенерирует, может и впрямь ему вывернуть всё наружу… Жан уже готов вытащить руку, как запястье сжимает слегка шершавая ладонь. Даже не глядя на лицо Эрена, Жан чувствует, как тот сверлит его взглядом, глаза блуждают сверху вниз по всему силуэту. — Чё, рукой потыкал и всё? Брезгуешь, ага. Струсил. Тон Йегера наглый, вызывающий, но он не кричит. Сейчас почему-то он похож не на ребёнка, который дразнится издалека, а на змея-искусителя, обвивающегося вокруг шеи и науськивающего Кирштайна совершить, пожалуй, самые мерзкие действия в его жизни. Таким невозможно будет похвастаться перед другими, подумать об этом перед сном и довольно усмехнуться. От воспоминания об этом ему наверняка захочется выйти на улицу, засунуть два пальца в рот и проблеваться. Нормальный человек сделал бы это уже сейчас. Но сидят так они уже долго, а рвотные позывы что-то больше не дают о себе знать. Зато, как назло, сидеть стало чертовски неудобно, и… «О нет. Ох, блядь. Пиздец» — неистово крутятся всевозможные бранные слова в голове Кирштайна. Одно неосторожное движение, одно прикосновение к Йегеру своим вставшим членом и это позор на всю жизнь. Клеймо психопата, маньяка. Йегеру может и плевать на то, сколько раз его назовут сумасшедшим самоубийцей, неадекватным идиотом, а вот Кирштайну — нет. Ему с этим жить. Нет, с таким не живут, с таким только существуют. И может быть это божья кара за всё плохое, что когда-либо сотворил юноша, может сегодня просто неудачный день, но именно в этот момент Эрен с тихим кряхтением двигается под ним, пытаясь устроиться удобнее и дать расслабиться затёкшему локтю. Не успевая упереться рукой в пол и приподняться над телом под ним, Жан по инерции елозит по бёдрам Эрена, чуть не падая. — Значит, струсил, так я и… — Эрен вдруг замирает, открывая веки шире. Зрачки его глаз тоже расширяются. — …Оу. Бледное лицо сидящего на нём мальчика сначала бледнеет ещё сильнее, а после стремительно начинает заливаться ярким румянцем. Тело начинает колотить, почти как при ознобе: то ли от ужаса, то ли от злости. Эрен кривит рот, и теперь выражение его лица трудно различить — в нём читаются одновременно озорство, ехидство и отвращение. — Фу. Теперь ясно, кто из нас точно больной, — мальчишка слегка, насколько позволяет вес сидящего на нём Жана, шевелит ногой, отчего тот краснеет и трясётся лишь сильнее. — Извращенец. Знаешь, это мерзко, но смешно. И тут нервы сдают. Взгляд жёлто-зелёных глаз, буквально мгновение назад не находивший себе места, устремлён прямо на Эрена. В этих глазах кипит стыд и всепоглощающая ярость. — Заткни пасть! — Жан срывается на крик, выдёргивает окровавленную руку, заставляя Эрена ахнуть и потерять равновесие, и грубо затыкает тому рот грязной ладонью. — Смешно?! Это, по-твоему, блядь, смешно?! Я тебе язык вырву, хочешь?! Вместе посмеёмся! Эрен тяжело и горячо дышит в прижатую к его рту ладонь. Обычно, когда Кирштайн злится на него, он начинает вскипать следом. Но сейчас… сейчас эти эмоции, ощущение власти над этими эмоциями, всё это будоражит и веселит. Да что уж, даже слегка заводит. Но только слегка! Рука не зажимает рот полностью, посему Эрен позволяет себе высунуть язык и провести им по внутренней стороне ладони, слизывая собственную кровь. Никогда не бывает лишним ещё побесить своего вечного соперника. Сейчас он словно вампир — и энергетический, и простой кровопийца. И не важно, насколько пошло это сейчас выглядит и ощущается, главное, что он доводит Кирштайна до белого каления, как тот обычно доводит самого Эрена. Чувствуя влажный горячий язык, проходящий вдоль линии сердца на ладони, Жан резко одёргивает руку, грубо отряхивая её в сторону. Йегер теперь ещё больше измазан кровью, просто варвар какой-то. — Тварь, — выплёвывает Жан. — Дикая тварь из дикого леса. — Ты, вообще-то, не лучше, кишкоёб. — Ты меня втянул в эту тупую затею! Из-за одной дурацкой фразы решил устроить эту проверку на прочность, поиграть в ещё большего экстремала, чем ты, блядь, есть! — Хочешь сказать, тебе это ни капли не нравится? — Эрен чуть щурится. — Хочу сказать, что сейчас я встану, подниму то лезвие и отрежу тебе твою ебучую пустую голову, — Жан наклоняется ближе к наглому лицу парня. — Ненавижу тебя. Пустые угрозы. Но порой Жану и впрямь хочется разорвать Эрена на куски в порыве безудержной ненависти. И нет, что бы он там ни говорил, он ненавидит не Йегера. Он ненавидит самого себя. Ненавидит себя за то, что ему вечно хочется поддеть этого мальчика, вступить с ним в перепалку, получить заряд адреналина в кровь от их очередной стычки. Ненавидит себя за то, что знает — Эрен прав. Ему это нравится. Их, возможно, больные отношения заставляют Жана чувствовать себя живым. Ему нравится Эрен Йегер. И за это он себя ненавидит. С минуту они оба молчат. Тишину нарушает шумное дыхание Эрена. Он всё ещё старается терпеть, хотя холодный воздух неприятно обжигает его открытые внутренности. — Мм, знаешь, — нарушает он молчание. — Ставлю условие: выиграешь пари, если рискнёшь засунуть сюда хер. Жан давится воздухом. Он ожидал всякой херни из уст этого ненормального, но не такой. Точно не такой. — Ты в своём уме?! Я похож на человека, который на это согласится?! — Тогда я расскажу всему отряду, что ты педик и извращенец и дрочил на меня после того, как избил, — с практически постным лицом заявляет Йегер, и это заявление вгоняет парня в ещё больший шок. Это блеф. Очевидный блеф. Но в данной ситуации весьма действенный. — Ты себя слышишь, псих?! Кто в этот бред поверит, по-твоему?! И с каких это пор ты тут условия ставишь? Это же была проверка на храбрость! — Кому надо, тот поверит. Ставлю с тех пор, как у тебя встал хер на моё вываленное мясо. Решай, пока ещё можешь думать, иначе ты трус и педик! Эрен смотрит на него уверенно и пристально. Это самый детский, до невыносимого идиотский способ заставить Жана сделать то, о чём он будет жалеть до конца своей жизни. И он сработал. Жан до самой своей смерти будет проклинать тот день, когда судьба занесла его в 104 отряд кадетского корпуса и свела с этим чёртом в человеческом обличии.

***

Тихое шуршание приспускающихся брюк. Жан придвигается ближе к вспоротому животу. Белый хлопок в мгновение ока впитывает в себя кровь. Выглядит так, словно на бёдрах распускаются алые цветы. Трудно будет отстирать их форму после этой ночи, но хуже уже всё равно не будет. Гораздо страшнее тот факт, что сейчас они нарушат все возможные моральные устои. Их глупый ребяческий спор привёл к тому, что в нормальном обществе принято звать не иначе, как содомией. И ведь из-за какой всё мелочи… Кирштайн выпускает член из плена форменных брюк и белья, прерывисто выдыхая от ощущения прохлады на горячей плоти. Уже запёкшиеся на ладони остатки крови смешиваются со смазкой, отчего при движении ладонью вверх и вниз по всей длине члена остаются кровавые разводы. На светлой коже они видны так отчётливо, мерзко, но по-своему красиво. Рука обнажает головку от крайней плоти и направляет член ближе к органам. Снова эта дрожь. Дрожь волнения и вожделения. В голове каша из мыслей о том, как это всё неправильно и кошмарно, но вместе с тем как сладок запретный плод и как доступен сейчас Эрен. От органов поднимается ощутимое тепло, на коже чувствуется пар — процесс регенерации уже пошёл. Жан закусывает губу, прежде чем наконец решается погрузиться внутрь Эрена вновь. В момент, когда плоть проходит между внутренностей, их тела словно сливаются вместе. Эта горячая кровь, эта пульсация, эти скользящие органы, так легко принимающие и обволакивающие Жана. Боже, как это грязно и омерзительно. Но вместе с тем так хорошо. Настолько хорошо, что ему кажется, будто кончит прямо сейчас, даже не двигаясь. Ранее тошнотворный запах уже стал привычным для носа, даже пьянящим. Нет, он точно маньяк-психопат. И всё это из-за общения с таким же психопатом. — Х-Ха, ну вот, — Йегер выдыхает со слабой улыбкой на губах и склоняет голову набок, периферийным зрением глядя на то, что сейчас творят с его телом. — Рожа лошадиная, а хер у тебя далеко не конский. Жан не слушает. Голова у него забита совсем другим. Казалось бы, Эрену это только на руку — говори, что душе вздумается, шути, издевайся. Но нет. Какой интерес от пари, если оппонент занят только своими мыслями? Раз они зашли в своём споре так далеко, так пусть Жан не абстрагируется, словно ничего не происходит! Словно это не он сейчас трахает Эрена в живот! И явно ведь наслаждается, а напряжённые серьёзные рожи корчит лишь для напуска. Чтобы сделать вид, что не извращенец, что ему это противно. Они слишком хорошо знают друг друга, чтобы можно было так запросто скрыть друг от друга эмоции. Не как облупленных, нет, совсем нет. Если бы Эрена спросили о том, кто знает его лучше всего, на ум бы сразу пришли Микаса и Армин. И всё же, уже не получится так легко напялить маски даже при всём желании. Он и не пытается, и не хочет, чтобы Кирштайн пытался. Из искусителя он вновь обращается в капризного подростка. Эрен протягивает руку и кладёт её на ладонь Жана, всё ещё удерживающую член у основания. От прикосновения Жан слегка вздрагивает, возвращаясь в реальность. — Отпусти, — в приказном тоне говорит Эрен и наощупь ищет пальцы юноши, пытаясь расцепить их кольцо. Жан идёт на уступку и ослабляет хватку. Руку его тут же утягивают, вынуждая пригнуться ближе и двинуться в склизком кровавом месиве. С прикусанных губ срывается непроизвольный прерывистый стон, локоть опорной руки прогибается и чуть скользит по полу вперёд, ближе к голове Йегера. Не самая удобная позиция, но последнему плевать. Эрен прислоняет чужую ладонь к своей разгорячённой щеке. И уже не важно, насколько его лицо будет испачкано и чем: пылью, кровью, предэякулянтом. — На меня, — вновь этот приказной тон. — На меня смотри. И Кирштайн смотрит. Смотрит в покрасневшие от слёз, но всё такие же горящие голубым пламенем глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами. Эрен лицом похож на девчонку — слишком уж у него плавные черты лица в сравнении с другими парнями. — Скажи ещё раз, — горячее дыхание ощущается совсем близко, голос подрагивает от ещё не до конца отступившей боли и переполняющего всё тело волнения. — Как ощущения? Кирштайн сглатывает. Капля пота скатывается по шее за воротник. — Горячий, — на выдохе отвечает он. — Всё ещё… пиздец какой горячий, весь в крови и скользкий. С губ вдруг срывается неуверенная нервная усмешка. — И всё так же хуёво пахнешь. На этот раз нервно усмехается уже Эрен. — Мудила. Ты же больной мудак. Нервная усмешка теперь сменяется таким же нервным тихим смехом. — Последствия… ха-ах… общения с тобой… Чёрт, боже, какого мы вообще творим? Смех вынуждает трястись ещё сильнее. Эрен слабо смеётся следом, так же слабо царапает короткими ногтями ладонь Жана на своей щеке. Это всё так сюрреалистично. Уже совсем не похоже на пари. Они просто двое ненормальных подростков, решивших на спор сыграть в игру «кто больший аморал» и, похоже, проигравшие оба. И оба не хотят признавать своё поражение. Осталось лишь покончить с этим, довести до конца, чтобы впредь никогда не пересекать эту черту. Тогда можно будет вернуться к прежней жизни, делать вид, что ничего не было. Ни в этом грязном сарае, ни в их таких же грязных умах, ни между ними. — Как же… ха… неудобно. — Не хочу это слышать от тебя, — язвит Эрен и морщится, когда чувствует движение между своими органами. Сидящий на нём юноша всё же приподнимается, член его выскальзывает из складок тощей кишки. Найдя баланс и сев более-менее удобно, Кирштайн вновь обхватывает себя и направляет плоть по изгибам, к подвздошной кишке. От неё уже ведёт между ребристого рельефа слепой и восходящей ободочной, поглядывая на искажённое болью лицо Эрена. — Хочешь повыть от боли — вой. Хочешь стонать — стони. Не кричи главное. Жан даже сам удивлён насколько серьёзно и холодно прозвучала сейчас эта фраза. Эрен же удивлён тому, насколько его соперник втянулся. Уже и условия свои ставит. Пальцы руки, покоившиеся до этого на лице Йегера, сейчас перебирают его нутро. Он не выдерживает. Даёт стону боли с придыханием вырваться из груди и прикрывает рот кулаком, едва не ударяя себя по зубам. Этим стоном он заставляет Жана вновь кусать губы. — А знаешь… ч-что… хах… что реально смешно? — голос Эрена звучит приглушённо из-за мешающейся руки. — У меня стояк на твой стояк на мои кишки… Тут не выдерживает уже Жан. Тяжёлое пыхтение переливается во всхлип, даже глаза начинают слезиться. Мерзко, мерзко, как же омерзительно, но так приятно это слышать именно сейчас. Лучше любых сладких речей. Жан быстро скользит головкой по липкой свободной ленте, собирая кровь. — Сдохни. Умри. Ненавижу. Заткнись. Нгх… Сил уже не остаётся, но в голове бьются две мысли: хочется одновременно и прекратить, и не останавливаться никогда. Снизу слышится мальчишеский скулёж. Это последняя капля. Кирштайн отстраняется от внутренностей, придвигается ближе к лицу Эрена, чуть не усаживаясь тому на рёбра. Левой рукой берёт его за волосы, сжимает на затылке и приподнимает голову, отчего тот шипит и зажмуривается. Правой рукой двигает по члену, от основания до конца, уже почти целиком окрашивая его в грязный алый цвет. Пик наконец-то достигнут, самый грязный, пожалуй, в жизни оргазм накрывает Жана словно волна, и тот скулит и изливается на Йегера. На и без того грязное, залитое румянцем горячее лицо падают мутные молочные капли семени, такие же горячие. Медленно стекают по щекам, носу, к уголку губ. Даже на ресницы немного попало. Эрен кое-как старается держать губы закрытыми, дабы сперма не затекла в рот. На такое он согласия не давал, мерзко. С тяжёлым дыханием и не менее тяжёлой головой Жан слезает с него и усаживается рядом на пол, стараясь прийти в себя. Ноги всё ещё слегка подрагивают после оргазма, так сразу и не встать. Он смотрит на лежащего Йегера сквозь полуприкрытые веки. Даже будучи покрытым грязью и телесными жидкостями, лицо его всё равно кажется красивым. Может полумрак скрашивает картину, но Кирштайн думает именно так. Но вслух он это, разумеется, ни за что не скажет. Вместо этого он ухмыляется уголком рта и выдаёт: — Теперь ты — педик с обкончанным лицом. Не знаю, как ты пойдёшь обратно. Мне плевать, хоть землёй умывайся, рожи не испортишь. Эрен вытирает губы запястьем, чтобы иметь возможность что-либо сказать. — Ты специально нарываешься или чё, сука? В ответ Жан молча пожимает плечами, наконец-то застёгивается и поднимается, пошатываясь. Провожаемый злобным взглядом, он оборачивается у самого выхода из сарая. — Завтра мне можешь морду начистить. Зарастай, давай. Оставшись лежать в одиночестве на полу, мальчишка вздыхает. Да, завтра обязательно начистит. И послезавтра. И устроит очередной спор, возьмёт на слабо. Ещё много-много раз. Только бы всё успело зажить.