Oblivion

      — Ну что, пора выдвигаться домой? — спрашивает Чону свою лошадь, ласково потрепав ее по шее, получая в ответ одобрительное фырчанье.       Ханян, купаясь в лучах солнца, мог заворожить своей красотой любого, неважно — случайного путника или местного жителя, а ночью, переливаясь светом тысячи огней, что отбрасывали масляные лампы, и подавно, превращаясь в совершенно иной мир, чем он был до этого. То тут, то там можно было встретить снующих туда-сюда людей, разодетых в пышные одежды. От изобилия ярких ханбоков рябило в глазах, будучи торговой улицей, здесь часто можно было встретить богатых господ и вельмож, что, не имея недостатка в деньгах, часто надевали то, что обычные крестьяне, вроде Чону, нарекали самым настоящим произведением искусства. Глядя на дорогие ткани, по виду сделанные то ли из шелка или атласа, на кат с широкими полями, что украшала цепочка бус из драгоценных камней, волей не волей, но взгляд все-таки задерживался. Дворянство умело привлекать к себе внимание окружающих. Но подолгу Чону все равно не любил смотреть на них, неуклюже поправляя свою скромную белую повязку на лбу, чтобы волосы не лезли в глаза, пока он работал.       Во всяком случае, он не знал другой жизни, скрытой за тяжелыми, резьбленными дверьми, ведущими в богатые имения и окутанные веселым смехом и запахом дворцовых сладостей. Вместо этого, с самого детства, судьба подкинула ему возможность крутиться на рынках и площадях, под вечно палящим солнцем, отчего почти всегда на его коже присутствовал загар, и пропуская мимо ушей ненужные ему сплетни, коими так любили перекидываться люди с разных прилавков. Так уж вышло (и как считали люди, то повезло) рядом с поселением, где родился Ю, у самого его подножия, омывая берега, умиротворенно плескалась речка, в которой водилась рыба. Естественно, местные жители быстро нашли ей применение, а его мать, однажды посадив годовалых малышей в телегу, так как оставить их на попечение было не кому, каждый день ездила в столицу на рынок, надеясь получить хотя бы немного денег, продавая рыбу.       Путь из их поселения в город был не близким, но, к счастью для его матери и еще ничего толком не осознающих маленького Чону с братом, им часто могло перепадать, когда кто-то хотел покупать рыбу у них, оттого они и проводили там вместе каждый день, с раннего утра до позднего вечера, терпеливо выжидая покупателей. Конечно, они не стали благодаря усердной работе матери богачами, денег часто не хватало и еле-еле сводить концы с концами для парня было не в первой, но, по крайней мере, с голода они не пухли и крышу над головой имели. Будучи выращенным в бедной обстановке, он с ранних лет старался не жаловаться и принимать то, что дают с благодарностью.       Что правда, время шло, что-то оставалось неизменным, а что-то в корне менялось. Теперь ему двадцать семь, он больше не ездит вместе с матерью на рынок и не сидит позади нее за прилавком, от скуки рисуя сухой веткой на земле разные фигуры. Теперь он встает с петухами, а часто и до них, загружает телегу ящиками с рыбой и уезжает в Ханян продавать их сам, ведь мама, как бы она не припиралась и не говорила, что все хорошо, стала часто уставать, быстро выматываясь в дороге и Чону видел это, поэтому и решил ездить один, считая, что матери уже нужен отдых, хоть было нелегко убедить ее в этом. Тем более, он ведь, считай, с самого детства в этой среде, все знает и все понимает. Что правда, отпускать любимого сына, да так далеко, для его матери всегда было проблемой, поэтому увидеть ее провожающей его было уже обыденностью.       — Сынок, возвращайся поскорее! — часто говорила она, наблюдая, как он запрягает лошадь, чтобы сесть в телегу и поскорее тронуться, прекрасно осознавая, что появится он дома только ближе к ночи. — Ты не потеряешься? Помнишь дорогу?       — Не потеряюсь, мам, я уже не ребенок! — отмахивался Чону. В глубине души ему было приятно знать, что есть кто-то, кто волнуется за него, но чувство гордости брало свое и он старался отделаться от хлопочущей над ним матери, как можно скорее трогаясь с места. Вдруг кто-нибудь увидит. — Я буду осторожен, скоро вернусь!       — И по дороге с подозрительными незнакомцами не разговаривай, — кричит она ему вслед, приложив руку к сердцу. — И через Лисью гору не езди!       — Я понял, хорошо! — кидает матери через плечо парень, махнув на прощание.       Так и проходили, считай, все его дни. Утром он просыпался, уезжал работать в город, а поздно ночью возвращался к себе домой в поселение. Ю бы соврал, если бы сказал, что не мечтает о другой жизни. Конечно же, он мечтал. И еще как. С детства природа наградила его богатой фантазией, поэтому услышать от него самолично сочиненные истории было не редкостью. Маленький мальчик действительно находил отдушину в этом, сидя в телеге, пока мать вела лошадь, и рассказывая на ходу выстраивающиеся сюжеты, которые каждый раз были разными: начиная о запретной любви наследного принца с обычной девушкой, заканчивая пакостными проделками противных кумихо. Сейчас парень уже не делился ни с кем плодами его воображения, но, все-таки тайно жалел, что писать и читать-то он, будучи крестьянином, не умеет. Если бы он только поднакопил денег и нашел учителя, Ю бы обязательно воплотил все истории, каждодневно роющиеся у него в голове, на бумаге. Сейчас, если верить разговорам с рынка, вроде как, бульварные романы популярны, но Чону думается, что будь у него такая возможность, обязательно бы написал книгу о расследовании загадочного убийства, от которого кровь стынет в жилах.       Но, как и любой другой человек, больше всего, что он любил связанное с работой — это возвращение домой. Поэтому он так самозабвенно ждал этого момента, когда можно, попрощавшись со всеми, снова запрячь лошадь и двинуться в путь. Конечно, на дорогу домой уйдет куча времени, но от того она не станет менее желанной. Тем более, ехать по вытоптанной лошадьми земле в полной тишине, после дня, наполненного криками, от которых болит голова, было для Чону райским наслаждением. Он мог спокойно остаться наедине со своими мыслями, не переживая, что его кто-нибудь потревожит. Иногда, слишком уставший за день, он дремал, а лошадь, выучившая этот путь, молчаливо везла его домой, где бы его обязательно ждала мать со скудным, но от того не менее вкусным ужином, и неизменно улыбающаяся, отчего былую усталость Чону как рукой снимало. Приятно знать, когда тебя ждут.       Он натружено вздыхает, утирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Осталось совсем немного. Пару раз чиркнув предусмотрительно прибереженными заранее спичками, он зажигает фонарь, чтобы освещать себе дорогу по пути, устраивая его рядом с собой, чтобы после этого забраться на переднее сидение телеги, беря поводья в руки. Наконец-то, совсем скоро он будет дома. От таких мыслей у Чону даже приподнимается настроение. Не сказать, чтобы он не любил свою работу — он скорее принимал ее как должное, то, чем он обязан заниматься, чтобы прокормить семью, но от постоянной нагрузки и вечного контакта с людьми Чону, признаться честно, уставал.       А сегодня, кажется, вообще был не его день, потому что на него умудрился накричать один из господ, пока его слуги покупали у него рыбу. Он все жаловался и жаловался на ее захудалое качество, а Чону все сильнее и сильнее сжимал кулаки до появившихся розоватых следов от ногтей, сжимая зубы и подавляя свою клокочущую агрессию, представляя, как бы он с удовольствием пнул этого зазнавшегося господина, чтобы тот упал в грязь, запачкав свой дорогой ханбок, а потом навалился бы на него сверху, сжимая его шею до посинения. Он ненавидел, когда кто-то, у кого все было с самого детства, отчитывал его, еле-еле сводящего концы с концами и надеющегося заработать хоть немного. Но больше он ненавидел то, что не мог поставить их, зазнавшихся выродков, на место, ведь общество явно будет на стороне избитого, хнычущего дворянина, чем на его, просто пытающегося отстоять себя крестьянина. Тем более, он все-таки думал о матери с братом. Что будет с ними, если с ним что-то случится? Поэтому он раз за разом останавливал себя, ограничиваясь на картинах, что услужливо подкидывало ему сознание. Что правда, полностью снимать напряжение у него этим не получалось и он часто мог огрызаться на остальных ни в чем неповинных работяг.       Поэтому вернуться домой сегодня было особенно приятно. Он действительно устал, так еще и перенервничал. Ю чувствовал, как голова буквально трещала по швам, становясь тяжелой и ватной, ноги ныли, а живот неприятно сводило. Когда он в последний раз ел? Вроде где-то с утра. Не хватало ему еще заболеть от переутомления. Конечно, в глубине души возможность проваляться без дела его прельщала после беспрерывно долгих дней постоянной работы, но выбиваться из привычного графика не хотелось. Тем более, медицина в таких маленьких поселениях, как его, была никудышной, а если он сляжет с жаром, то оклематься будет сложновато и, ко всему, долго.       — Но! — командует он своей лошади, поудобнее устраиваясь на дервянном сидении.       И она, махнув редкой бурой гривой, начинает свой путь, увозя Чону подальше от всеобщего праздника жизни.       На общей дороге, ведущей к его поселению, тихо-тихо, ни души. Конечно, иногда можно было встретить редких путников или таких же возчиков, сидящих в телеге, как он, но на памяти Чону в ночное время суток это случалось довольно редко, в то время как ранним утром здесь было достаточно оживленно. Оно и понятно, было слишком поздно, чтобы разъезжать вот так, не знающему было бы тяжело ориентироваться в темноте и можно было с легкостью потеряться. И, ко всему прочему, достаточно опасно — шанс встретить поджидающих тебя разбойников был достаточно велик, но у Чону другого выбора не было, это был единственный путь, связывающий его с домом. Что правда, был еще один, но парень по нему никогда не ездил, он все еще помнил наставления матери и рассказы окружающих.       Чону, глубоко вздохнув, откидывается назад, подкладывая руки под голову. Он часто любил так делать, подолгу разглядывая небо и думая о чем-то своем. Сегодня оно было чистым, без единого облака, что могло бы застилать круглую луну. Она была такой большой, что парень всегда невольно любовался ей, отмечая, что даже красота тысячи ханбоков, что он видел каждодневно на торговой площади, не шли в сравнение с ней. Скорее всего, луна была его единственной свидетельницей, пока он углублялся в свои мысли, абстрагируясь от тяжелого гнета реальности, где у него все было не так уж и радужно. А еще рядом с ней всегда мерцали, переливаясь словно драгоценные камни, звезды. Чону нравилось спать под открытым небом, убаюкиваясь под звуки цикад, нравилось ощущать, как ветер приятно ласкает его щеки, смахивая былую усталость, словно пыль. Но сегодня быстро уснуть не получалось. Ветер, что всегда приятно охлаждал, сейчас был более сухим и душным, отчего Ю уже несколько раз подряд вытирал мокрую от испарины шею. Ночная жара никак не расслабляла, а наоборот делала разморенного Чону еще более выбившимся из сил. Ему бы попить воды сейчас, но, как назло, фляжка, валяющаяся в углу телеги, была пуста. Кажется, начинается сезон засухи и это действительно не может его не беспокоить, потому что ощутимо начнет страдать рыба. Все это слишком сложно, он хмурится и трет переносицу, понимая, что мысли о реальности вытесняют все его грезы.       Но уставшим был не только лишь он. Его лошадь, что была еще довольна молодая и резвая, также тяжко переносила такие погодные условия, еще и проторчав с ним на рынке целый день. Обычно она шла довольно быстро, при хорошем настроении он и вовсе пускал ее галопом, чтобы добраться как можно скорее, но сегодня она еле-еле перебирала копытами. Если обернуться, вдалеке до сих пор можно было увидеть яркие огни Ханяна, а сухой ветер бы донес веселый смех и разговоры с улиц. Чону сочувственно поджимает губы, решая, как же поступить. Все-таки, лошадь это ведь тоже живое существо и она тоже может выматываться. Но больше всего ему не хотелось, чтобы она и вовсе застопорилась на месте, отказываясь идти дальше и капризничая. При худшем раскладе, чего бы ему очень не хотелось, сдвигать упершуюся лошадь было бы проблематично. Как жаль, что у него не было с собой яблока, которым бы можно было ее накормить.       — Я знаю, что ты устала, но потерпи еще немного и скоро мы будем дома, — старается обратиться он к ней, в надежде, что она его поймет. — А когда приедем, я тебе воды налью и накормлю твоим любимым сеном, хорошо?       Но, к сожалению, как бы он не старался убедить ее, кроме заученных команд она ничего другого не знала, а животных Чону понимать не мог, оттого с каждым проделанным шагом она замедлялась все больше и больше, заставляя парня начинать переживать не на шутку. Но, все-таки, он ведь тоже устал. Ему ведь тоже хотелось поскорее оказаться дома, наесться и уснуть. Почему же он просто не может сократить свой путь, избавив их от бессмысленной, длинной дороги? Такой путь, по правде говоря, действительно был, и он даже мог его видеть, так как подъехали они к нему уже достаточно близко. Но, все же, кое-что его останавливало, раз за разом заставляя сомневаться и передумывать, пока не поздно.       Лисья гора величественно возвышалась над Чону с телегой в свете луны, отчего он чувствовал себя перед ней совсем уж ничтожным и маленьким. Если днем она выглядела достаточно безобидно, вечно зеленая от того, что человеческая нога почти никогда туда не ступала, то ночью, от количества деревьев, что без солнечного света становились черными, словно смола, она казалась довольно жуткой, отчего парень лишний раз старался на нее не смотреть, чувствуя, как по спине расползаются противные мурашки и командуя лошади идти быстрее, чтобы поскорее миновать это злосчастное место.       С самого первого дня, когда люди начали обосновываться в пределах этой местности, гора сразу заработала себе дурную славу. Такое чувство, будто она заведомо была не рада тому, что поблизости нее могут жить люди, а когда охотники, заходившие туда, переставали возвращаться, то Лисью гору и вовсе окрестили проклятой, строго настрого наказывая каждому и шагу туда не ступать. Конечно, были смельчаки, плюющие на все запреты, которые, махнув рукой на предостережения стариков, пускались туда искать себе приключений, но спустя время можно было услышать лишь плачь их матерей, сжимающих в руках их обглоданные кости, что выбросило течением в реку. В скором времени боязнь горы начинала принимать все большие и большие масштабы, преобразовываясь в массовую истерию и в конечном итоге закрепилось мнение, что на этой горе обитают кумихо, что поджидают одиноких путников, набрасываются и поедают печень. С того момента, когда последний человек, ступивший на территорию Лисьей горы, не вернулся, прошло уже более пятидесяти лет, но люди до сих пор боялись этого места, как огня, оттого и обходили его десятой дорогой, а при входе нередко можно было встретить таблички, предупреждающие об опасности и подстерегающих злых духов.       Признаться честно, Чону в эти страшные истории не верил, хоть в детстве по самый нос кутался в одеяло, широкими от страха глазами глядя на мать, которая рассказывала ему, почему туда ходить не стоит, если он не хочет расплатиться печенью. Сейчас же он относился к этому более скептически. Быть может, на горе просто водится много лис, а у людей тогда не было должной экипировки, вот они и не могли противостоять им, а необразованная деревенщина придумала байки про кровожадных кумихо, что питались человеческой плотью и отбили напрочь у всех желание посещать это место. Парню иногда думается, как много можно было бы там найти того, чем прокормиться, да и зимой с дровами бы проблем не было, если бы можно было рубить деревья там. Ему бы хотелось, чтобы люди перестали идти на поводу у предков и брали судьбу в свои руки, открывая для себя все новые и новые территории и эта гора была бы прекрасным местом для начала.       Что правда, стоило ему только поднять голову, чтобы взглянуть на нее, как в груди непременно разрасталось противное чувство тревоги, сдавливающее шею и переходящее на все тело, как бы сильно он не старался прогнать это ощущение и смотреть на вещи здраво. Все-таки, вдруг мама и все остальные были правы и зайдя туда, он больше никогда не вернется, потому что, стоит ему только там показаться, как на него тот час же набросятся… кумихо? Он закусывает внутреннюю сторону щеки и взъерошивает волосы, думая, что лучше потратить больше времени, но добраться в целости и сохранности, чем оказаться растерзанным и истекающим кровью в чаще леса. Все верно, а сходит он туда в следующий раз, так он себя успокаивает. Чону уже хочет с облегчением выдохнуть, как вдруг резко оборачивается на лошадь, вздымая брови в удивлении. Все-таки, она остановилась, тяжело дыша, не желая больше продолжать длинную дорогу.       Кажется, у него больше не остается другого выбора, а гора, словно живая, насмехается над ним, ведь остановилась лошадь аккурат ко входу к ней. Склон, словно завесой, сокрыт мощными ветками деревьев, охраняющие его от посторонних глаз, а рядом с ним уже привычно стоит табличка с вырезанной на ней надписью об опасности. Чону натружено вздыхает. Если бы не уставшая лошадь, он бы не стал здесь бродить, но ему нужно вернуться домой, а кратчайший путь лежит только через Лисью гору. Он резко одергивает себя мыслями о том, что он уже давно взрослый человек и слишком устал, чтобы сейчас трусить перед какой-то обычной дорогой.       — Ну же, пошли! — чуть ли не умоляет лошадь Чону, оттягивая ее за поводья в сторону горы. — Это короткий путь, совсем чуть-чуть и мы будем дома, не упрямься!       К счастью и облегчению для Ю, лошадь, коротко фыркнув, мол, ладно, соглашается, не спеша разворачиваясь ко входу. Еще чуть-чуть и Чону от счастья начнет светится — значит, по его худшим прогнозам, им все-таки не придется ночевать в степи, зря он только беспокоился. Но единственное, что его напрягало это то, что они здесь были впервые и ни он, ни, разумеется, лошадь, дорогу не знали, а наткнуться на проезжающих мимо людей Чону не особо-то и рассчитывал. Тем не менее, не спеша горящий фонарь у него есть, в случае чего он осветит особенно непроходимые участки, а идти они будут строго по прямой, быть может, интуиция Чону не подведет и так они действительно выедут к поселению.       Стоит только им войти на территорию горы, не проходит и пяти минут, как их тот час же окружает непроглядный лес. Казалось, деревьев было слишком много. Они были везде — закрывали обзор на местность, продолжая скрывать ее, а колючие листья больно били по щекам, отчего Чону хмурился, раздвигая их руками, стараясь не загнать себе пару заноз в пальцы. Странно, они ведь въехали совсем недавно, а судя по деревьям будто уже давно находились в самой чаще леса. Скорее всего, необработанное рукой человека, здесь все было слишком диким, слишком необузданным, отчего Чону приходилось пригибаться в последний момент, чтобы острая ветка не полоснула его по щеке, оставляя кровавый след. Он все еще помнил свою теорию о бродящих здесь диких животных, поэтому лучше не надо было лишний раз их дразнить.       Что правда, чем дальше они заезжали, тем страннее и страннее все здесь становилось. Он больше не видел огромную, красивую луну, что своим светом освящала даже самые укромные уголки. Вместо это было темно, хоть глаз выколи, отчего Чону приходилось усиленно вглядываться в темноту, ведь даже фонарь, на который парень возлагал свои последние надежды, не помогал. В такой всепоглощающей черноте было что-то, что заставляло поджилки Чону трястись, такой мрак его пугал. Он был везде, окутывал его, сковывал и не давал шанса на передвижение. Ему казалось, что проедь он еще дальше, и он просто в нем растворится, настолько эта тьма была ощутима. Но, все-таки, больше всего его пугал не сам факт того, что здесь было непроглядно, хотя настолько «живая» тьма его настораживала, а то, кто скрывался в ней. На ум сразу приходят все предостережения матери и в сознании начинают зарождаться первые мысли сожаления о том, что он так поступил. Дискомфорт, что заставляло его ощущать это место, преобразовывается, выходя на новый уровень, отчего Чону, шумно сглотнув, начинает чувствовать накатывающую панику от того, что он ничего не может сделать, да и толком не знает, что сейчас происходит.       А еще здесь очень холодно. Промозглые порывы ветра пробираются под его в кое-каких местах явно заштопанную одежду, неприятно холодя кожу. Чону ежится всем телом, обхватывая себя руками и растирая плечи, стараясь этими движениями сохранить оставшиеся частички тепла. Пару минут назад он буквально изнывал от жары, а сейчас весь трясся от холода. Но ветер все не унимался, он все чаще и чаще поднимал плотно прижавшиеся друг к другу ветки деревьев, создавая шум, расползавшийся по всей округе. Ю словно попал в совершенно другой мир, не тот, который он знал. Казалось, что гора не поддавалась привычным законам природы и определяла свои правила и реальность. Как бы ему тут вконец не заледенеть, он был одет слишком легко, а ветер все не унимался, бушуя все больше и больше. Парень вконец сбивается с толку, когда, выдыхая, замечает, как изо рта, плавно растворяясь в воздухе, идет пар, а колышущуюся траву застилает белесая дымка. Это что, туман?       — Что за чертовщина тут творится?.. — шепчет Чону сам себе и его голос эхом разлетается по округе, отскакивая от мощных крон деревьев и растворяясь в ночной тишине.       Его словно окатывает ведром ледяной воды, а после резко бросает в жар. Напряженный, он впадает в ужас, когда до его навостренного до предела слуха доносится тихий, писклявый смех где-то вдалеке, за деревьями. Он резко оборачивается, ошалело бегая глазами, пытаясь найти кого-то, кто, по-видимому, наблюдал за ним. Но это ведь бред, он совершенно один, а вокруг ни души. Как кто-то мог за тысячи миль услышать его, да еще и когда он разговаривал шепотом? Парень нервно ерзает на месте, заламывая пальцы до болезненного хруста. Сейчас он успокоится, скомандует лошади ускориться и они выедут отсюда, и тогда, Чону дает обещание самому себе, он здесь больше никогда не появится.       Они едут в полной тишине минут пять, но эти пять минут для взвинченного Ю растягиваются в целую вечность. Кажется, на Лисьей горе даже время течет иначе. Здесь было настолько тихо, что он даже не мог услышать пение ночных птиц или взмах их крыльев. Все было настолько мертвым, что единственное, что он слышал было своим учащенным дыхание и быстрым сердцебиением. Зловещая тишина давила на уши, он чувствовал, что все его естество было накалено до предела. Он больше не может здесь находиться, еще минута, проведенная в абсолютном неведении, и он сойдет с ума быстрее, чем его растерзают голодные лисы.       Сердце Чону громко ухает где-то внизу, когда он понимает, что телега останавливается, а лошадь, до этого ведущая себя достаточно спокойно, нервно топчется на месте, фырча. Почему она остановилась? Словно в какой-то плохой истории, что рассказывали старики детям, они оказались посреди густой чащи леса без возможности вернуться назад. Видимо, лошадь переняла настроение хозяина, прочувствовав его, и ей также стало страшно.       — Ты чего? — его голос разносится по глуши и ему кажется, что это и не он говорит вовсе, настолько странно и отдаленно он звучал, будто это сказал совершенно иной человек. Он прокашливается, стараясь говорить как можно ласковее и спокойнее, чтобы успокоить напряженное животное. — Все в порядке, я же рядом. Пойдем.       Он хочет взять поводья, но вместо этого старается унять бешено дрожащие руки, когда замечает странное свечение. Огни. Он видел синие, дивные огни, что изредка плыли между деревьями. Они то появлялись, то исчезали. Кое-где их было много, собравшиеся в кучу, а где-то, медленно вспыхивая, плыл только один из них. Такое действо отнюдь его не завораживало, в его понимании это было ненормальным, его пугала неизведанность, пугало то, что сейчас происходит. Чону чувствует, будто попал в ловушку, из которой больше никогда не выберется. Он кривит губы, когда перед глазами проносятся воспоминания о семье. Скорее всего, мать будет до смерти переживать и места себе не находить, пока его тело будет остывать где-то на земле, навсегда брошенное на этой горе. Он громко выдыхает, когда снова слышит этот противный смех. В этот раз он ближе и, Чону уже не знает, это из-за его воспалившегося разума или так было в действительности, но он мог слышать его сразу в нескольких местах одновременно. Лошадь еще больше взвинчивается, чувствуя опасность.       — Убью, — Чону в ужасе раскрывает рот, когда слышит уже другой голос, по-видимому, обращающейся к нему, — Убью.       Он оборачивается, обращая внимание на треск сучьев, будто к ним кто-то шел. Парень в панике пытается растормошить лошадь, кидая взгляды на кусты, но все без толку, животное остановилось как вкопанное, не желая сдвигаться с места. Да и, если бы даже она пошла, они все равно потерялись, он совершенно не знал, куда ехать и при таком раскладе долго бы они не протянули. Парень сокрушенно признает, что они пропали. Он уже сто раз успел пожалеть о том, что в его голове вообще появились мысли сократить путь через эту проклятую гору. Быть может, не пойди он на поводу у чувств, сейчас они бы уже были дома, а не здесь, в непонятной глуши. В тоже время, звуки становились все громче и громче. Ему думается, что еще немного и он начнет кричать от ужаса, настолько ему было страшно.       — Кто здесь?! — он собирает всю храбрость в кулак, громко выкрикивая слова.       Он понимает, что сквозь листья на него смотрят блеклые, маленькие глаза. Он слышит странные звуки, похожие на рычание вперемешку с тяжелым дыханием. Даже смех, преследовавший его всю дорогу, затихает, видимо, затаившись и наблюдая за тем, что сейчас должно произойти в считанные секунды. Чону жалеет, что у него с собой нет ножа. Голыми руками он не рассчитывал уложить голодного зверя, а надежды на чудо у него больше не осталось. Но, даже если он и считал, что это было животное, то откуда он слышал голоса? Неужто воображение решило сыграть с ним злую шутку? От нервного перенапряжения ему начинает казаться, что это и не с ним происходит вовсе, от потрясения все казалось таким далеким, он словно наблюдал за всем сквозь размытое стекло. Что правда, ощущение реальности вновь возвращается к нему в стократном объеме, когда он понимает, что существо, притаившись, готовится к прыжку. Так вот значит, как он умрет? Его убьют прямо здесь? Лошадь дико ржет, а он не успевает даже зажмуриться или закричать.       — Не могли бы ли вы мне помочь?       И резко все стихает.       Держащийся из последних сил, Чону оборачивается, чтобы наткнуться взглядом на стоящего рядом с его телегой мужчину. Тот просто смотрел на него, не выказывая никаких эмоций. Скорее всего, он был кем-то из представителей дворянства, за годы работы на рынке у парня на таких глаз был наметан. Незнакомец был одет в темно-синий ханбок, ткань которого была разрисована белесыми узорами, такими же белыми были и бусы, что украшали его шляпу. Лунный свет падал на его кожу так, что она становилась совсем бледной, прозрачной, подчеркивая его черты лица, делая его еще более красивым. Он был похож на призрака. Казалось, что даже от малейшего дуновения ветра или взмаха руки его образ рассеется, оставляя после себя неясную дымку. Он просто стоял и смотрел на него, отчего Чону резко отвлекается от той необъяснимой опасности, в которой он был секундами ранее.       Но появление странного незнакомца не было единственным моментом, сбившим Чону с толку. До того, как он окликнул его, парень чувствовал, что эта гора — это самое опасное место, в котором ему когда-нибудь доводилось бывать. Было холодно и страшно, от нахлынувших эмоций он даже не мог ничего с собою поделать. К тому же, он все еще помнил всепоглощающую темноту и туман, следующие после него смех и странное существо. Но сейчас же, напротив, все было слишком спокойно. Любой другой на его месте выдохнул бы с облегчением, но Чону это напрягло. Как в мгновение ока все могло так измениться? Лес больше не казался таким враждебным, даже ветви расступились, открывая обзор на появившуюся дорогу. Он даже мог видеть привычную, большую луну со звездами, а вместо студеного холода зеленые листья колыхал приятный, прохладный ветер. Даже лошадь успокоилась словно по щелчку пальцев.       — В-вы… вы слышали?! — заплетающимся языком выпаливает Чону, одной рукой указывая на кусты, а другой прижимая руку к бешено стучащему сердцу, сжимая рубашку.       — Слышал что? — незнакомец приподнимает бровь, склоняя голову набок.       Да как он не понимает! Чону тут с ума от страха не сошел, его только что чуть не убило непонятное нечто, а этот человек стоит и делает вид, будто все хорошо! Он определенно должен был увидеть это, раз подоспел как раз к тому моменту, когда Ю уже был готов прощаться с жизнью. Тогда почему он ведет себя так, как будто ничего и не было вовсе? Почему не спросил у него, видел ли он тоже те непонятные, странные огни и слышал это рычание в конце концов? Глядя на такое поведение незнакомца, парню кажется, будто он все это выдумал сам и на самом деле его жизни не угрожала никакая опасность. Переживая когнитивный диссонанс, он чувствует, как у него начинает кружиться голова, такие потрясения его определенно выматывают. С одной стороны он был рад предположению о том, что все это могло оказаться дурацким наваждением, но с другой начинал чувствовать раздражение от реакции мужчины. Скорее всего, им обоим сейчас грозит смертельная опасность, но беспокоит это, по-видимому, только лишь одного Чону.       — Да как же!.. — опешив, он даже давится воздухом. — Кто-то смеялся и говорил, что хочет убить меня! Я сам видел! Там, в кустах, глаза! — он активно жестикулирует, всем сердцем надеясь, что это возымеет должный эффект на мужчину и он поймет, что это не какой-то бред. — Господин, прошу, поверьте мне! Если мы сейчас не уедем отсюда, мы можем умереть!       — С вами все хорошо? Вы весь дрожите, — он подходит ближе к телеге, достаточно близко, чтобы фонарь смог полностью осветить его. И как только он может оставаться таким спокойным? Единственное желание, которое сейчас посещает Ю, это побыстрее оказаться дома и забыть об этом происшествии, как о страшном сне. Наверное, завтра придется остаться дома. Скажет матери, что плохо себя чувствует. Мужчина тем временем на секунду задумывается. — Вы сказали, что видели глаза в кустах? — уточняет он, словно разговаривая с малым ребенком.       — Да! Маленькие такие! Белым горели! Я не вру!       Чону злится: кажется, тот совсем ему не верит. Хоть внешне мужчина и был абсолютно непроницаемым, Ю чувствовал, что он с ним не согласен. Его одолевают сомнительные чувства, тысячи мыслей и вариантов проносятся в голове, отчего он напряженно сводит брови к переносице. Не мог же он так быстро сойти с ума, либо его глаза решили его обмануть? Но так просто он этого не оставит, ему абсолютно не хотелось закрепляться в глазах незнакомца умалишенным, несшим околесицу. Он ему докажет! В секунду выражение лица парня преобразовывается с испуганного на решительное, что второй никак не может не заметить, заинтересовываясь. Он спрыгивает с телеги, подходя вплотную к мужчине и хватая его за рукав ханбока, отчего тот, вздернув брови, вопросительно уставляется на него.       — Так давайте проверим, — выпаливает Чону.       — Проверим? — спрашивает он. Его губы трогает легкая улыбка, Чону не понимает, почему его забавит эта ситуация.       — Да, если там никого нет, то нам нечего бояться и я был неправ.       — А если есть? — резко выдает мужчина, покосившись на него немигающими глазами, отчего Чону вдруг слегка теряется, задумываясь. Действительно, что они будут делать, если его опасения подтвердятся и там и вправду кто-то окажется?       — Ну, тогда, нас с вами съедят, — просто отвечает он.       Чону искренне удивляется, когда до него доносится тихий низкий смех, издаваемый вторым. Он действительно не понимал, что он такого сказал, что могло бы заставить его рассмеяться. Это ведь не шутки, им действительно может угрожать опасность, а тот относится ко всему слишком расслабленно, будто сейчас просто ведет светскую беседу. Что ж, Чону к такому не привык, ему лучше все сделать быстро, чем вдаваться в прелюдии, как любили делать господа на подобии незнакомца. А его же, наоборот, забавит поведение парня, что предполагает такое как само собой разумеющееся. Он находит его интересным, ведь уже не помнил, когда еще кто-то простыми словами мог довести его до искреннего смеха.       Тем не менее, он соглашается, а Чону в глубине души радуется. Все же, он не считает его за сумасшедшего. Он решительно кивает, отпуская его рукав и направляясь в сторону тех самых злосчастных кустов. От его взгляда не ускользает и то, что незнакомец плавно следует за ним, идя сзади. Правда, как бы он ни был рад, дорога на пару шагов для парня растягивается в целую вечность. Он, поджимая губы, снова чувствует, как ему становится дурно, а в голове сразу же всплывают еще совсем яркие картины произошедшего, что ему услужливо подкидывало воображение. Ему хочется, чтобы он оказался неправ и никакого странного существа не было, что ему почудилось, хоть и выглядело и ощущалось все как вполне реальное.       Он присаживается на корточки, выставляя руки над листьями. Мужчина останавливается сзади, склоняясь над его спиной и с интересом разглядывая кусты на наличие чего-нибудь сверхъестественного. Помешкав пару секунд, Ю решает не усугублять ситуацию для себя самого же и, собравшись, резко раздвигает листья в стороны, открывая им вид на… обычную землю. Парень приподнимается, неверяще разглядывая сырой грунт и переводя растерянный взгляд то на почву, то на мужчину. Он даже старается заглянуть за деревья, вытянув голову, но и там ничего нет. Кроме желания как нервно рассмеяться ему на ум не приходит ничего. Получается, всего того, что он видел и не было вовсе? И он зря поднял тревогу на всю округу, рьяно доказывая свою точку зрения человеку, которого он видит в первый раз в жизни? Несмотря на то, что он чувствовал себя потерянным, он все равно начинал успокаиваться. Все-таки хорошо, что все обошлось. Правда, странное ощущение резкой неправильности происходящего все же не покидало его. Стойкое чувство того, что его обманывают все больше и больше укреплялось в сознании. Здесь определенно было что-то не так.       — Пусто… — ошарашенно выдыхает Чону, переводя взгляд на незнакомца.       — Ну вот, видите, — он растягивает губы в улыбке, заглядывая ему в глаза. — Вы выглядели настолько взволнованным, я уж побоялся, что вот-вот дух испустите. У вас случаем нет температуры? Выглядите уставшим, — тыльной стороной ладони он касается лба Чону, чтобы потом приложить к своему. Ю отмечает, что рука у него мягкая. — Лоб хороший, но смотрите, а то еще простудитесь.       — Ох, видимо, мне показалось… — парень поднимается, выравниваясь вместе с мужчиной. Ну вот, теперь он чувствует себя сконфуженно из-за того, что поднял столько шума. Но, кажется, того это никак не смущает. — Должно быть, я просто заработался.       — Все в порядке, — мягко улыбается мужчина. — Ночью в лесу и не такое казаться начнет, но я рад, что вы убедились в том, что ваши страхи беспочвенны.       Но, все-таки, стоит отдать ему должное. Чону был благодарен мужчине, что тот, явно его не понимая, все равно постарался войти в положение. Ю даже становится стыдно, что сначала злился на него. Всяко лучше ему было оставаться спокойным, чем начать паниковать вместе с ним. Обычно, когда он выказывал свои переживания, никто не слушал его, отмахиваясь, кроме матери, но этот таинственный незнакомец был другим, внимательно его выслушав. Парню думается, что если бы все были такими, как он, то ему было бы намного проще. Наконец-то он нашел нормального человека, который бы понимал его, хоть и видятся они впервые.       — Простите, я настолько замотался, что даже не спросил вашего имени, — до него действительно только сейчас дошло, что, полностью сконцентрировавшись на своей проблеме, он забыл даже о банальной вежливости, учитывая, что стоящий перед ним по статусу в обществе был явно выше. — Как вас зовут?       — Со Мунджо, — произносит он, а Чону думается, что его имя достаточно красивое. — А вас?       — Мое имя Ю Чону, господин Со, рад знакомству, — он склоняется в поклоне, принимая протянутую руку Мунджо в свои обе и пожимает ее. — Мне помнится, вы что-то сказали мне, когда мы только встретились. Я могу чем-нибудь помочь?       — Ах, да. Видите ли, я очень устал после долгой дороги, поэтому не могли бы ли вы довезти меня до выхода с горы?       — Да я бы с радостью, правда… — Чону нервно улыбается и чешет затылок, чувствуя себя отчего-то виноватым. — Стыдно говорить, но я вряд ли смогу вам с этим помочь, — под вопросительный взгляд Со он продолжает. — Я потерялся.       — Это не проблема, — успокаивает его мужчина. — Я знаю эту гору, как свои пять пальцев, так что помогу вам выехать.       Чону благодарит его. Все-таки, дела складываются как нельзя хорошо. Благодаря помощи Мунджо он совсем скоро будет дома. Он успокаивает себя тем, что не стоит принимать все близко к сердцу и решает списать все произошедшее на обычное разыгравшееся воображение — в конце концов было темно, да и он был напуган, он точно мог надумать себе что-то, правда сплошные не состыковки его напрягали, не давая забыть об этом. Но сейчас он должен был думать, как вывезти их отсюда, поэтому решил оставить размышления о случившемся на потом, когда будет время, разворачиваясь и уходя обратно к мирно ждущей его лошади.       От него ускользает то, как Мунджо провожает его взглядом, медленно разворачиваясь к кустам, рядом с которыми секунду ранее сидел Чону. Оттуда, притаившись, на него смотрели все те же блеклые глаза, слегка поблескивая в темноте. Не умей Мунджо себя контролировать, то погода бы снова тот час начала бы портиться, что бы вызвало ненужные вопросы от парня. Вместо этого он недовольно поджимает губы, приподнимая брови и кивая в сторону чащи леса, приказывая побыстрее убраться отсюда. Их задачей было всего лишь подчищать за ним, а когда и кем они будут питаться решать будет он. Не проходит и секунды, как глаза, сверкнув, исчезают в темноте, а Мунджо разворачивается в сторону телеги с уже сидящим там Чону. Сперва парень хочет предложить ему помочь подняться, все-таки, наверно, он не привык передвигаться в таких скромных условиях, но Со с удивительной легкостью туда забирается, отчего парень даже удивляется. Он то думал, что все дворянство разморенные неженки, наверное, стоит перестать так критично относиться к людям.       После того, как Мунджо устраивается поудобнее, скрестив ноги на бедрах, Чону командует успокоившейся лошади приходить в движение и они начинают свой путь, что помогал ему держать Мунджо, изредка подсказывая, куда сворачивать на очередной развилке. К счастью, в этот раз даже погода благоволит им. Лисья гора больше не кажется ему самым враждебным и опасным местом на земле, наоборот, тут было достаточно хорошо. В ночной тишине, прерываемой лишь звуком цикад, он чувствовал умиротворение. Здесь никогда не было людей и, в отличии от многолюдного Ханяна или даже его поселения, тут и вправду можно было ощутить первичную связь с природой. Ему думается, что при свете дня тут еще более красиво, будь у него такая возможность, то он обязательно бы пришел суда под палящим солнцем, но вряд ли это когда-нибудь случится, ведь он всегда пропадает на работе. В мыслях Ю шутит что, видимо, побывать ему удастся здесь лишь в старости, освобожденным от работы.       А еще здесь водится очень много светлячков. Чону и сам пропустил момент, когда они все разом слетелись к ним, освещая дорогу не хуже луны и фонаря. В отличии от тех синих, холодных огней, что вызывали лишь страх и накатывающую панику, свет, что источали светлячки, был мягким и теплым, словно свет в окнах его дома. Кажется, что они его совсем не боялись, подлетали близко-близко и кружились рядом, пролетая и вертясь между пальцев рук, которые он приподнял ладонями кверху, восхищенно наблюдая за маленькими созданиями. Правда, Мунджо его восторга, видимо, не разделял, отстраненно наблюдая за детским восторгом парня, да и светлячки вокруг него крутиться не спешили.       — Кстати, господин Со, — подает голос Чону, когда светлячки, успокоившись, перестали его облеплять, улетая восвояси. Мунджо оборачивается, концентрируя свое внимание на нем. — Как вы можете знать эту гору, как свои пять пальцев, если здесь никто не ходит?       Для парня повисает напряженная тишина. И все-таки, каким бы хорошим для него на первый взгляд Со не показался, он до сих пор был настроен подозрительно по отношению ко всему, что окружало его на Лисьей горе. После всего того, что с ним произошло, резкое появление мужчины было словно громом среди ясного неба. Он был любезен и доброжелателен, дворянство никогда так не обращалось с ним, простым крестьянином, а этот еще и согласился показать дорогу. Да и вид у него, несмотря на красивую внешность, был достаточно необычным. Все же, что-то Чону отталкивало от него, заставляя чувствовать в присутствии мужчины непонятный дискомфорт, который он даже толком не мог объяснить. Он странно себя вел, странно говорил и странно улыбался. Чону хотелось думать, что все хорошо, но успокоиться у него не получалось.       Мунджо нравилась подобная реакция. Признаться честно, ему до смерти наскучило то, что обычно все добровольно шли к нему в руки, не задавая лишних вопросов, словно находясь в состоянии гипноза. Намного интереснее было наблюдать за попытками сбежать, вырваться, смотреть на сомнения в глазах людей и рассматривать в их лицах постепенно накатывающую обреченность. Оттого он заводится, когда понимает, что парень оказался смышленее предыдущих и все-таки не одурманился всеобщим спокойствием, даже сквозь призму построенного им райского леса чувствуя неладное. С такими было интереснее всего.       — А что? — отвечает вопросом на вопрос Со, придвигаясь ближе. Давно он не играл в кошки-мышки.       — Ну, как что, — нервно смеется Чону, крепче сжимая лошадиные поводья в руках и чувствуя на себе пристальный взгляд Мунджо. — Разве вы не слышали? Слухи про это место… — он переходит на шепот, будто боясь, что их кто-то может услышать. — Нехорошие ходят.       — Да? — нарочито удивленно вопрошает мужчина, склоняя голову набок, строя из себя незнающего. — И какие же?       — Говорят, что тут бродят кумихо.       Ночную тишину прорезает низкий смех Мунджо, а Чону от него словно током прошибает, окатывая волной мурашек. Он бы вряд ли поверил, что тот не знал настолько очевидной вещи, живя при этом в одной и той же с ним местности, в которой дети с пеленок знали, что на Лисью гору подниматься нельзя и также знали, кто там живет. Тем более, он допускал, что даже если он не был в курсе, то таблички с предостерегающими надписями он точно должен был видеть. Либо, он был единственным, кто, наплевав на запреты, ходил здесь, своим существованием доказывая, что ничего опасного тут нет. Что ж, в таком случае, Чону бы мог искренне им восхититься. Тем более, последний сохранившийся случай, когда человек не вернулся отсюда живым, был много лет назад, вдруг все кумихо, что по легенде здесь водились, давно покинули эту гору? Все-таки, он находится здесь уже долгое время и до сих пор жив.       — Умоляю вас, — он заканчивает смеяться, переводя дыхание. — Я не первый год хожу здесь после работы и никогда не встречал никаких кумихо.       — А кем вы работаете? — сыпет вопросами Чону, надеясь все же уловить в рассказах мужчины какой-то изъян.       — Врачом. Хоть я и специализируюсь на многих областях, больше всего мне нравится лечить зубы. Люблю смотреть на небные язычки людей, — будничным тоном поясняет Мунджо. — А вы выглядите достаточно молодо. Сколько вам лет? — он вытягивает шею, заглядывая вперед. — И поверните сейчас направо.       — Ох, врач — это достойная работа. У нас в поселении болезни не редкость, а хороших врачей в округе мало, а те, кто есть, сдирают с больных последние деньги. Думаю, у нас бы вам понравилось, заходите, как будет время, — сетует Чону, следуя указаниям и дергая за поводья. Ему резко становится неловко, он-то еле концы с концами сводит, денег нет даже на то, чтобы новую одежду купить, так еще работает обычным продавцом рыбы на рынке, а Мунджо выглядит так, будто вышел прямиком из императорского дворца и, бьется он об заклад, денег у него достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. Такая разница в положении в обществе его не прельщает. — Мне двадцать семь.       Так он еще совсем детеныш, думается Мунджо. Но, наверное, беря в учет его возраст, даже семидесятилетняя старушка покажется ребенком на его фоне. Тем не менее, мальчишка смышленый, любопытный, хочет все узнать, докопаться до истины, но побаивается, словно зайчонок. Как жаль, что такие, как Мунджо, ними и питаются. Пусть хоть потеряется в догадках, но свою сущность Со перед ним раскрывать был не намерен. Хотя, может быть и был, правда после этого Ю вряд ли бы кому-то про это рассказал. Так было до него и будет после.       — А вы сами верите в кумихо? — совершенно серьезно спрашивает Мунджо, думая, что расспрашивать его оказывается даже веселее, чем он себе предполагал.       — Нет, абсолютно, — смеется Ю. Ну и вопросы же он задает. — Я с самого рассвета на ногах и целый день работал. Единственное, что я хочу сделать это приехать домой, поужинать и лечь спать. Я слишком устал, чтобы верить в эти детские сказки.       Конечно, он умолчал о том, что пару минут назад, находясь на, по его мнению, волоске от гибели, был готов поверить хоть в жнецов смерти, настолько ему было страшно. А так в городские россказни он перестал верить с юношеского возраста, когда в полной мере заступил на работу сам. Каждодневно глядя на полчища людей, слушая их истории и нередко становясь очевидцем не особо лицеприятных ситуаций, он все больше и больше убеждался, что страшны не столько кровожадные монстры, сколько обычные люди. Оттого он и часто относился к историям о сверхъестественных существах с большой долей скептицизма.       — Вот оно как, — отстраненно произносит Мунджо, пока Чону концентрируется на пролегающей под ними дороге.       Иронично, что Чону отказывался верить в кумихо, ведь один из них сейчас мирно сидел сзади него, наслаждаясь безлюдной ночью, пока тот вез его по одному известному Со маршруту. При желании он бы с легкостью мог указать ему неверный путь, проведя в тупик, но приятнее было дать ему ту желанную им надежду на скорое возвращение домой к семье, чтобы, когда она вот-вот будет в руках Ю, выхватить себе, отрезая парню все пути отступления и возможность увидеть завтрашний день. На самом деле, стоило только Чону ступить на гору, стоило только телеге полностью скрыться во входе на склон, как Мунджо уже заведомо знал, что сюда ступил посторонний. Оно и неудивительно, ведь девятихвостый кумихо уже пару сотен лет был хозяином и хранителем этой горы и только благодаря нему люди так страшились ходить сюда, оттого ему лично хотелось встречать и глядеть на тех, кто посмел потревожить покой его владений. Но люди здесь всегда были однотипными, скучными. Как приходили — так и оставались здесь навечно, разбросанные где-то по округе. А от большинства из них ужасно воняло. Их мерзкие душонки настолько пропитывались алчностью и корыстью, источая испорченный запах, что Мунджо даже брезговал есть их, не глядя отдавая на растерзания кому-то из своих помощников, отчего те, в попытках разделить еду, часто сцеплялись в перепалках, за которыми девятихвостый даже не удосуживался следить, приходя приструнить их только в том случае, если они уж слишком сильно шумели. Ему здесь подчинялись все — что духи и существа, что флора и фауна, за много веков обитания здесь он настолько плотно укоренился, врос корнями, отравляя все живое за пределами своих владений, что жизнь на Лисьей горе стала подобно забвению.       Он прикрывает веки, чтобы в следующую секунду на затылок Чону смотрели не привычные темные, словно два омута, глаза, а горящие рыжим пламенем. Две вертикальные щелки, вместо обычных человеческих зрачков, выдавали всю его лисью натуру, показывая, кто сейчас сидит сзади парня. Его губы растягиваются в хищной улыбке, когда он представляет его лицо за секунду, как Мунджо расправится с ним. Наверняка он закричит, либо даже не успеет и рта раскрыть, в зависимости, как мужчине больше захочется. Глупый человеческий детёныш даже не подозревал, что самолично зашел на территорию того, кого так боялся в детстве. Наверное, ему станет обидно, если он узнает, что по его же глупости он больше никогда не придет домой, не отужинает и не ляжет спать. Вместо этого ужинать сейчас будут им. Девятихвостому ничего не стоит, чтобы тот час же преобразовать свою кисть. Она чернеет, отчего набухшие темные вены выступают на ней, а ногти удлиняются, превращаясь в самые настоящие острые когти, которыми он уже сотни тысяч раз вспарывал людям животы, чтобы полакомиться их печенью. Он уже даже может видеть, как совсем скоро его пальцы запятнаются кровью Чону, когда он, полоснув его по шее, утянет к себе назад, наваливаясь сверху и вгрызаясь в еще теплое мясо.       Он нависает над ним, с ювелирной точностью оценивая, куда лучше бить так, чтобы тот еще долгое время оставался в сознании, занося когтистые лапы кверху и прицеливаясь, но… что-то его останавливает. Он убирает руку, склоняя голову набок и в замешательстве усмехаясь, вместо этого приблизившись к его шее. Нужно было делать все тихо и донельзя осторожно, но, занимаясь таким сотни лет, в этом Мунджо равных не было. Он прикрывает глаза, втягивая чутким носом его запах. Ю определенно пах иначе, не так, как другие, отчего в Со просыпается интерес, который тот доселе не испытывал. Если другие люди пахли однотипно, то в Чону умудрялось умещаться куча разных запахов, передающих его эмоции. Мунджо мог чувствовать даже то, что тот скрывал в себе, подавляя всеми силами. Агрессия, несправедливость, меланхолия и много чего другого смешивались воедино, что заинтересовывало его все больше и больше, отчего хотелось задержаться в таком положении подольше.       Хотелось вгрызться ему в шею, ощущая все его естество на вкус и распробывая, чтобы в рот брызнула сладкая кровь, водить носом по коже и касаться языком, отчего бы она непременно покрывалась мурашками, пока Чону тяжело дышал. А еще ему хотелось подобрать его под себя, сгребая в охапку, стискивая руками и обвивая девятью хвостами, чтобы мальчишка даже пискнуть не мог, лежа где-то в траве на вершине горы и утыкаясь ему в шею, вдыхая его запах, искренне наслаждаясь им. Мунджо чувствует, как рот быстро заполняется слюной, отчего ему приходится глотать, чтобы она не начала скатываться по подбородку. Ему начинает резко не нравится тот факт, что кто-то еще может иметь возможность наслаждаться чистым запахом Ю. Хотелось, чтобы он всецело принадлежал только ему и никому больше. Мунджо более не заинтересован в его убийстве, по крайней мере, не сейчас. Пусть живет и развлекает его, ведь Со нашел себе отличную игрушку.       Чону оборачивается. Мунджо привычно сидел сзади, разглядывая проезжающие деревья. Он хмурится, ощущая колыхания ветра на коже. К тому моменту, как они проехали большую половину пути, он уже давно стих, отчего даже листья на деревьях перестали шуметь. Возможно, ему почудилось? Парню думается, что за последние полчаса ему стало слишком много всего казаться. Он опускает на шею руку, слегка потирая ее, чтобы избавиться от странных ощущений, разглядывая Со. В желтом свете фонаря его лицо больше не казалось красивым, тени от свечи искажали его, отчего черты его лица вытягиваются, становясь жуткими. Ю бы даже сказал, что сейчас он похож на лиса с картинок книг, которых он видел.       — Что-то не так? — невинно спрашивает мужчина, заметив пристальный взгляд парня на себе.       Чону супится и трясет головой, потупив взгляд и оборачиваясь обратно на дорогу. Скорее всего, ему просто показалось, это был просто ветер. Он успокаивает себя этим, ощущая, как дискомфорт, который он испытывал, находясь с Мунджо, все нарастал и нарастал. Всего лишь какие-то полчаса назад он был счастлив общаться с ним, чувствовал себя спокойно и выслушанным, а сейчас единственное, чего бы ему хотелось, это поскорее высадить его и уехать восвояси. Ю сам удивляется тому, как быстро у него меняется мнение об этом человеке. Он был слишком непонятным, слишком загадочным, слишком отталкивающим. Чону думается, что ему было даже понятнее, что происходит, когда он увидел те белые глаза в кустах, чем сейчас, сидя в одной телеге с этим незнакомцем. По нему совершенно ничего нельзя было сказать, но это чувство неизведанности в нем пугало. Парень думает, что находиться с ним рядом намного жутче, чем быть растерзанным тем непонятным существом.       — Вы вкусно пахнете, — резко выдает девятихвостый после затянувшегося молчания.       — Простите? — переспрашивает Чону, недоумевая. Он рад, что сидит к нему спиной, иначе бы Мунджо точно увидел его скривившееся лицо. — Вы меня нюхали?       — У вас необычный запах. Я такого еще не чувствовал.       До Чону явно не доходит смысл слов Мунджо в том объеме, в котором его преподносил Со. Для парня это лишь укрепляло убеждения о странности мужчины, после которых разговаривать с ним желания было все меньше и меньше. Он искренне надеется, что тот с ним больше не заговорит, в голове он уже заведомо перебирая варианты, как отлинять от очередного разговора. Если что, скажет, что слишком устал за день. Тем более, Мунджо ведь тоже должен был работать, значит разделит его чувства. Лучше просто не выходить с ним на контакт для своего же спокойствия.       Но, к счастью для Чону, спустя минут десять беспрерывной езды, где-то вдалеке, сквозь массивные ветки деревьев, он понемногу начинал различать привычную ему дорогу, которую он заучил вдоль и поперек, уезжая и возвращаясь домой. Значит, это был самый конец территории Лисьей горы и с минуты на минуту он наконец-то выедет отсюда, забыв ее как страшный сон. Ю чувствует небывалое облегчение, словно с его плеч свалился тяжелый груз, что он нес очень долгое время. Его настроение заметно улучшается, а уверенность, что здесь его уже точно никто не тронет, повышалась. Чону с облегчением выдыхает, когда телега, покачиваясь, выезжает из-за пределов горы. Он даже не оборачивается, чтобы проводить ее взглядом, настолько за короткий промежуток времени она успела ему осточертеть. Вместо этого уже привычная луна светит высоко в небе, бледно-голубым светом освещая им путь, а на кожу, покрывая испариной, ложится сухой, жаркий ночной воздух, отчего его попутчик сзади недовольно фырчит, обмахиваясь рукой. Чону аккуратно останавливает телегу, спрыгивая и разворачиваясь к Мунджо.       — Господин Со, мы приехали, — оглашает он, склоняясь в поклоне. — Спасибо, что помогли выехать, я очень ценю вашу помощь. До свидания, желаю вам удачи в дальнейшем.       — Не стоит благодарности, — мужчина также сходит с телеги, подходя к Ю ближе. — Без вас и вашей лошади я бы выбился из сил и остался бы там. Не люблю оставаться в долгу, позвольте провести вас до поселения? — и, пока Чону успевает хоть как-то возразить, берет лошадь за поводья, закрепляя свою позицию.       — Ну что вы, не нужно, темно ведь потом возвращаться будет, — пытается упираться Чону. Если быть честным, ему не особо-то и хотелось проводить еще больше времени в компании мужчины.       — Я живу недалеко отсюда, проблем не возникнет, — Ю еле сдерживается, чтобы не заскрежетать зубами. От такой навязчивости он в восторге не был. — Здесь, вроде как, разбойники по ночам ошиваются.       — Я ходил здесь сто раз и еще не встречал никаких разбойников, — он искривляет некогда сказанную фразу Со, прищурившись.       — Мне будет спокойнее, если я буду убежден, что вы добрались домой не по частям, — оживляется кумихо, вступая с раздраженным парнем в только одному Ю известный спор. — Не переживайте, я буду рядом.       — Давайте я хотя бы лошадь поведу, она не любит, чтобы ее трогал кто-то чужой, — он пытается хоть как-то отстоять свои оставшиеся позиции, которые в последние пару секунд Мунджо очень быстро прибирал к себе, но и в этот раз тот оказывается шустрее, отводя поводья в сторону, предлагая Чону схватиться за воздух.       Чону обреченно выдыхает, сникая. Похоже, Со все никак не спешил расставаться с ним, совершенно из неоткуда находя новые поводы, чтобы задержаться на подольше. Парень бы даже не удивился, если бы скоро он начал напрашиваться посидеть у него дома, пропуская вместе по рюмке с алкоголем. Вроде из знатного дворянства, одевается по последнему писку моды, а невежества и наглости хоть отбавляй. Наверное, Ю никогда не понять этих богачей с их тараканами в голове, он и близко с ними прежде не знакомился, а тут, кажется, сама судьба распорядилась, подкинув им встречу. Если честно, Чону еще даже не решил, как к нему относиться. С одной стороны, он встречал многих людей за свою жизнь, но, за такой короткий промежуток времени, самым пугающим для него показался именно Мунджо, но с другой, иногда он так раздражал, что даже смотреть на него не хотелось. Таких людей, как Со, даже дети боялись бы. Странный он был, и все тут.       Чтобы совсем уж не остаться без дела, бесцельно семеня рядом с мужчиной, не зная, куда деть руки, Чону подбирает с сидения телеги фонарь, приподнимая над головой. Так и у него будет своя задача — будет освещать им путь, чтобы никто ненароком не споткнулся или лошадь по неосторожности не наступила на случайный валяющийся камень. Хоть луна и светила вовсю, отчего для глубокой ночи было достаточно светло, полностью все видеть он, конечно же, не мог, поэтому лучше было бы перестраховаться. Мунджо идет не спеша, настолько близко, что их плечи часто соприкасались, шурша одеждой. Парень успокаивает себя тем, что это просто потому что им нужно держаться рядом, чтобы маленький фонарь скудным светом смог осветить дорогу обоим. Он бы шел где-то сзади, если бы знал, что мужчине в темноте освещение не требовалось, так как тот прекрасно обходился без него, ориентируясь в ночи настолько же хорошо, сколько и днем. А еще Ю впервые отмечает тот факт, что по телосложению Мунджо был намного выше и крупнее его. В первый раз, стоя рядом, он не заметил этого, так как сначала был слишком напуган, а потом полез в кусты доказывать наличие в них беспокойных духов, а сейчас у него выдалась отличная возможность рассмотреть его получше, сразу выцепливая взглядом широкую спину и длинные, тонкие пальцы. Повиснув в своих раздумьях, что с каждой новой мыслью уносили его куда-то все дальше и дальше, Чону совсем не замечает кочек на дороге, на одну из которых он неудачно становится, пошатнувшись. Он оступается и уже готовится улететь лицом в сырую землю, попутно вдребезги разбивая единственный фонарь, если бы не рука Мунджо, что резко хватает его за плечо, оттягивая назад.       — Лапуля, нужно аккуратнее быть, — он оценивающе осматривает его, стряхивая несуществующую пыль с его одежды, словно с тряпичной куклы.       От резко меняющейся картинки у Ю начинает кружиться голова, но он старается сразу же отойти, не спеша опираться на плечо Мунджо. Вместо этого он поправляет съехавшую набок повязку, чувствуя, как все понемногу перестает вертеться у него перед глазами. А после резко хмурится, приподнимая бровь и оборачиваясь на Со.       — Как вы меня назвали?       — Не нравится? — тот поворачивается к нему в ответ, приподнимая уголки губ.       — Да нет, просто… — он тушуется. Вот уж не думал, что ему придется когда-то говорить о таком. — Мы ведь оба мужчины и не пристало нам так общаться.       — Вы же вроде как сильно устали, чтобы думать о подобных пустяках, — смеется Мунджо, в следующую секунду хватая его за щеку и оттягивая, отчего Чону хмурится и дергает головой в другую сторону, потирая ноющее место. — Тебе бы есть побольше, а то совсем костлявый.       Чону кидает на него косой взгляд, все больше и больше убеждаясь в странности мужчины, хоть и поражается его слишком быстрой реакции, ведь, если бы не он, то они бы точно остались с разбитым фонарем и без источника света, а он был бы вынужден ходить с разбитым носом, зарабатывая на себе нежелательные взгляды окружающих. Что правда, Со еще пару раз пытается с ним заговорить, отмечая здешние виды или пытаясь разузнать, чем он сегодня занимался, но Чону успешно игнорирует его, увиливая от ответов, отвечая сухо и односложно. Наверное, за такое поведение, любой другой на месте мужчины разозлился бы, мечтая поскорее избить зазнавшегося крестьянина розгами, но девятихвостому нравилось смотреть на то, как человеку становилось в его присутствии все некомфортнее и некомфортнее, к тому же, он бы точно не отказался пробыть подольше в окружении его пленяющего запаха.       Шли они уже достаточно долго, настолько, чтобы ноги Ю успели изрядно устать, а его после всего пережитого за день начало клонить в сон. Видимо, он явно будет спать сегодня, словно без задних ног, только если существа с горы не решат явиться к нему во сне в качестве кошмаров. А Мунджо хоть бы хны, Чону даже не ощущал его тяжелого дыхания, а ведь они шли достаточно близко друг к другу. Разве обычные врачи могут быть настолько выносливыми? Ему думается, что с него явно хватит таких прогулок на длинные дистанции на некоторое время. Наверное, было бы легче, будь этой ночью не так жарко. Ему бы предложить Со снова сесть в телегу, но лучше было проводить его до того, как они зайдут в его поселение, а то он, думается парню, в таком случае точно не отвяжется, уж слишком усердно он напрашивал.       Ю отвлекается, а дымка сна в сознании рассеивается, когда он, приподняв в удивлении брови, замечает еще одну едущую им навстречу телегу. Кажется, сегодняшней ночью этот путь, видимо, был особенно популярен, ведь так много людей он в такое время суток еще не видел. Ему остается только теряться в догадках, зачем сейчас куда-то выезжать, если можно дождаться утра. Парень узнает в мужчине, ведущим телегу, своего односельчанина. Близко с ним он не общался, но тот жил один и Чону постоянно видел, как он всегда возился со своей собакой, то подкидывая ей еды, то ласково трепля по голове. Кумихо тоже его замечает, задерживая на нем взгляд. Ю мягко улыбается, поклонившись мужчине в знак приветствия. Хоть он и уезжал куда-то, но встретить знакомое лицо всегда было приятно. А еще, сзади, на них смотрела та самая собака, которую он всегда брал с собой. Животных Чону любил, оттого хотел помахать ей, все-таки, она его уже давно знала, но вместо привычного приветливого лая и дружелюбного виляния хвостом, собака резко дичает, что вводит Ю в ступор. Мужчине с трудом удается не дать словно с цепи сорвавшемуся животному спрыгнуть с телеги, что, скалясь, агрессивно лаяло и рычало на… Чону охает, когда понимает, что озверела собака именно тогда, когда увидела Мунджо. В мимолетной всеобщей панике от взгляда парня ускользает то, как Мунджо, стиснув зубы до появления желваков, отворачивается, прикрывая часть лица широкими полями шляпы. К счастью, совсем скоро телега спешно отдаляется, эхом донося до них далекий агрессивный лай.       — С ума сойти! — пораженно выдает Чону, оборачиваясь на Со, что снова выглядел донельзя спокойный, хоть и можно было уловить исходящее из него недовольство. — Впервые вижу, чтобы собаки так агрессивно реагировали на кого-то. Хотя, однажды я видел, как они через все поселение гнали лиса, что к нам забрался, тогда точно такой же лай стоял, — увлеченно начинает рассказывать он. — Вы в порядке?       — В полном, — непроницаемо отвечает Мунджо, с неизменно приподнятыми краешками губ. — С собаками у меня взаимная неприязнь. Грязные вшивые твари, не знающие своего места, — выплевывает он.       — Я… — Чону переводит взгляд то на землю, то на Со, медленно кивая. Резкая, хоть и стальная агрессия от него звучит довольно жутко. — Я сам больше кошек люблю. Часто их подкармливаю, хоть остальным это не нравится.       — А лисов любите? — резко спрашивает мужчина.       — А за что их любить? — он жмет плечами. — Они часто воруют у нас кур, поэтому иногда даже есть нечего. Жаль ловить трудно, а в округе их много водится.       — Вот оно что, — задумчиво тянет Мунджо. Обычными лисами он заинтересован не был. Не каждая лиса могла прожить тысячу лет, чтобы тоже стать кумихо, и пока они не отбирали у него его добычу, ему они были совершенно безразличны. Что правда, глядя на то, как Чону в сердцах рассказывает об этом, отчего его запах усиливался, подкрепляясь негативными эмоциями, девятихвостому думается, что стоит напомнить здешним лисам, кому они служат, а заодно подсказать отличное место, где можно полакомиться курами.       Настроение Ю заметно приподнимается, когда вдалеке он замечает первые огни, оповещающие о том, что они начали подходить к его поселению. Шагая вперед, его постепенно окутывал запах родного места. Несмотря на позднее время, жизнь здесь все еще кипела, отчего то тут, то там можно было встретить снующих туда-сюда людей. Из окон захудалых домов лился теплый, желтый свет, в точности как и у его дома, стоял запах еще не развеявшегося в воздухе недавнего ужина, а где-то вдалеке можно было услышать счастливый визг детей. От такой картины становится тепло, камень, грузом покоящийся на душе спадает и Чону впервые за все время пути из Ханяна домой умиротворенно вдыхает полной грудью. Кажется, даже проблемы, что он успел себе нажить, испаряются. Ему наконец-то становится хорошо.       — Ну, вот мы и пришли, — оповещает Чону, когда они останавливаются близ входа в поселение. Он искренне надеется, что Мунджо не станет идти с ним. Ему не хотелось пускать мужчину в единственное место, в котором он может почувствовать себя счастливым. — Спасибо большое, что сопроводили меня до дома.       — Рад был помочь. Вы интересный собеседник, мне бы хотелось общаться с вами почаще.       Чону неопределенно соглашается. Будучи любезным сейчас, Мунджо все равно не переставал его напрягать.       — А как мы найдем друг друга? — до него только сейчас доходит, что их встреча была лишь волей случая и он не знает ни где он живет, ни в каком конкретно месте работает. — Мы ведь встретились совершенно случайно.       У Чону перехватывает дыхание, когда он понимает, что Мунджо, все это время стоявший напротив него, резко оказывается сзади. Он на секунду забывает, как дышать, чувствуя себя сейчас самым уязвимым человеком на свете, а сердце снова заходится в бешенном ритме. Не стоит подпускать его так близко к себе, чувство того, что он сейчас стоит у него за спиной сводило с ума. Хоть он и понимал, что при всех он вряд ли бы смог с ним что-то сделать, леденящий душу страх сковывал его нутро и конечности, сильнее чем тогда в чаще леса. Чону удается немного повернуть голову, сразу же встречаясь взглядом с черными омутами. Склонившись, голова девятихвостого находилась на уровне его плеч, а в бездонных глазах извивалось, копошилось что-то жуткое и опасное.       — Ищи меня на Лисьей горе, будет достаточно просто сказать мое имя, — шепча, Мунджо улыбается, опаляя кожу Чону ледяным дыханием.       Парень окончательно сбивается с толку. Кадык дергается, он медленно сглатывает, всецело ощущая на себе тяжелую ауру, что исходила от Мунджо. Он хочет разобраться, хочет спросить, что все это значит. Хочет накричать, сказав, что все, что он говорит звучит слишком странно и непонятно, что он его пугает и приказать заканчивать шутить эти несмешные шутки, но в тоже время хочет начать умолять, чтобы он оставил его в покое и больше никогда не появлялся в его жизни. Чону больше не чувствует себя в безопасности даже здесь, ведь Мунджо уже знает, где он живет. Он собирается обернуться, готовясь увидеть уродливую лисью морду, но его окликают.       — Чону! — он резко оказывается втянут в материнские объятия. Мать обнимает крепко, жмет к себе и треплет по волосам, а у парня ком в горле встает. — Я чуть не извела себя, пока ждала тебя!       — Мам… — он заключает ее в объятия в ответ, укладывая голову на ее плечо. От перенапряжения он кое-как утирает образовавшуюся влагу, выступившую на глазах. Ему думается, что уже все равно, что случится с ним. Единственное, чего он боялся было тем, что Мунджо мог как-то навредить ей.       — Где тебя так долго носило?! — она берет его лицо в свои руки, заглядывая в глаза.       Чону непонимающе хмурится. Странно, он был абсолютно уверен, что дорога из Ханяна домой заняла столько же времени, сколько и обычно. Тем более, он ведь срезал через гору, он должен был приехать намного раньше. Но, видя до смерти обеспокоенный вид матери, в его мыслях начинали закрадываться сомнения. Скорее всего, понятие времени там искажалось и он сам не заметил, как пробыл на горе несколько часов, отчего по спине пробегают мурашки. Естественно, он не станет говорить матери, где он конкретно был. Иногда лучше было соврать для ее душевного спокойствия.       — Прости… — начинает он под пытливый взгляд матери. — Было темно и я свернул не туда, слегка заблудился, но этот г-господин… — затравленно продолжает он, махнув назад. Ему даже смотреть на него не хотелось. — Помог найти мне дорогу.       — Что за господин, сынок? Здесь никого нет.       Чону оборачивается. Мунджо и вправду здесь больше не было. Он словно испарился, исчез, не оставив после себя и следа. Ему кажется, что еще чуть-чуть и его тело прошибет холодным потом. Он же видел его, чувствовал и разговаривал с ним. Как он так резко мог пропасть, словно его и не было вовсе? Воспаленный разум Чону думает, а не примерещился ли ему этот таинственный незнакомец с лисьим взглядом? Парень оборачивается то туда, где стоял Со, то на обеспокоенно смотрящую на него мать. Крутится на месте, стараясь найти его в темных проходах или проходящих мимо людях, но все без толку. Словно видение, его нигде не было.       — Наверное, он уже ушел… — неуверенно шепчет он, убеждая в этом больше себя, чем мать.       — Пойдем домой, — она берет его за руку, утягивая за собой. — Ты устал, я как раз ужин тебе оставила. Поспишь, отдохнешь.       Ему хочется начать припираться, доказывать, что, даже будучи уставшим, он действительно видел Мунджо, он правда был здесь. Но вряд ли она ему поверит, списав все на усталость, отчего Чону все же ничего не остается, как согласиться зайти в дом. Что правда, аппетита не было совсем, хотелось просто лечь и забыться в глубоком сне.       Тем временем, со склона, из-за деревьев, за заходящим в дом Чону наблюдала пара горящих, рыжих лисьих глаз. Это был первый раз, когда Мунджо позволил человеку уйти с Лисьей горы живым.