В шаге от с̶а̶рая.

– Фёдор Михайлович, ваш завтрак. – Гончаров входит в комнату-кабинет Достоевского, с подносом в руках, где были чашка горячего чая и тарелка молочной манной каши. Но почему-то никто не отзывается на голос Ивана – Фёдор Михайлович? – на удивление в комнате никого нет, лишь шумный монитор в спящем режиме и куча разбросанных бумаг рядом. Ваня ставит поднос с едой на край стола, ибо трогать бумаги Достоевского равносильно самоубийству, и уходит из комнаты, чтобы найти Хозяина. По пути он встречает Пушкина, однако тот, на вопрос где Фёдор Михайлович, отвечает, что ничего не знает. Очень "исчерпывающе". Иван косо на него смотрит, в мыслях ругая за то, что Шурик опять гоняет балду, и удивляется, за что этому оболтусу вообще деньги платят? Гончаров выходит на улицу, паралельно прислушиваясь к способности. Он чувствует как около старого сарая кто-то топчется и сразу же идёт проверить. Сарай открыт, значит войти можно. Как только он приоткрывает скрипучую дверцу, его взору предстоит Достоевский, что с интересом разглядывает топор в руках. – Фёдор Михайлович? Что вы здесь делаете? – Иван заходит внутрь, походя ближе к главе крыс. – М? Да так, нужно было кое-что проверить. Ты что-то хотел? – Достоевский наконец отрывает свой взгляд от топора и переводит его на подчинённого. – Я вам завтрак принес. – Вот как. Отлично. Уже иду. – Прошу простить меня за излишнее любопытство, но... зачем вам топор? – Иван знает, что его Господин не любит, когда кто-то спрашивает что-то не по делу или то, что знать им не нужно, поэтому немного нервничает и теребит в руках прядь своих волос. – С чего ты взял что он нужен мне? – Фёдор сует его Гончарову. – Он нужен тебе. После этих странный слов Достоевский уходит. А Иван стоит будто окаменелый и ошарашенно переводит взгляд то на топор, то на дверь сарая, за которой только что скрылся Фёдор. Зачем Ване топор? Может Фёдор намекает на то, что пора бы уже что-то сделать в доме? Тогда было бы логично, что Достоевский даст молоток или гаечный ключ, но никак не топор. Ваня все ещё пытается найти всему этому логичный ответ, однако, спустя нескольких минут дум, приходит к выводу, что думать это не его конёк, поэтому просто берет с собой топор и уходит. Если Достоевский что-то делает, значит не просто так, даже если ты этого не понимаешь. Вечер подходит к концу так же, как и рабочий день Гончарова. И перед тем как лечь спать Иван задумался, куда же деть топор. До сего момента Ваня оставил его за дверью, чтобы не мешался, а теперь, когда у него появилось относительно свободное время, нужно придумать место получше. Может в шкаф? Хотя нет. В шкафу не самое лучшее место. Можно случайно порезать вещи. Тогда... Может под кровать? Да, под кроватью и так много места, там топор не будет мешать. После удачного переселения топора, Ваня с чистой душой и светлой совестью ложится спать, без всякой задней мысли. И всё-таки, зачем ему т͝опор? Ночью, сквозь сон, Иван слышит какие-то шорохи. Сначала он подумал, что это Пушкин крадётся к холодильнику, однако потом понимает, что это вовсе не Александр. Иван решает встать с кровати и одним глазком выглянуть из комнаты, чтобы наверняка узнать откуда идёт звук. И нет, он идёт не из кухни, как думал Гончаров, звуки исходят из подвала. Он принимает хорошей идеей пойти и устранить причину надоедливых звуков, не терпеть же ему всю ночь? Возможно решение не самое умное, однако, Иван не совсем дурак и берет с собой топор. Хотя, если так подумать, топор ему и не нужен, когда есть такая способность. Но, как говорится, бережного бог бережёт. Ваня так же берет фонарик, ведь пока найдешь выключатель в подвале, тебя уже десять раз съедят. Звуки становятся громче с каждым шагом. Темнота поглотила в себя все пространство. Тело окутывает волна мурашек и противного холода, пробирающего, кажется, до самого мозга костей. И нет, Иван вовсе не боялся, он всего лишь не мог понять, что происходит. Он открывает дверь подвала и входит внутрь. Звуки в миг прекращаются. Гончаров выжидает и вслушивается, стараясь уловить хоть какой-то приглушённый звук. Но в ответ абсолютная тишина. Иван отчётливо слышит свое дыхание, сердцебиение и ничего больше. Он собирается достать фонарик, но что-то неожиданно хватает его за руку и тянет вниз по оставшимся двум-трём ступенькам, отчего фонарик падает и закатывается куда-то под лестницу. Иван не успевает толком издать хоть какой-то писк, как чья-то ладонь накрывает его губы. – Тихо. – шепчет голос из темноты. И даже в абсолютном мраке и с хриплым шепотом Гончаров узнал вечно холодные руки своего Господина. – Фёдор Михайлович? Что вы здесь де- – Ты взял топор? – Д-да. А зачем? – Ваня пытается хоть чуток разглядеть Фёдора, ведь так он бы мог найти для себя хоть какие-то ответы. Он уже давно научился читать каменную, на первый взгляд, мимику Достоевского. Даже малейшее движение брови уже многое может значить. – Тихо. Иди в сарай. – Фёдор подталкивает Гончарова к выходу. Ивану приходится послушно принять указание и тихо ступать по деревянным половицам. Он уже давно изучил их от и до, поэтому прекрасно помнит, в каких местах они скрипят, а в каких нет. По пути, перед выходом, он снимает с вешалки, пердположительно, свое пальто. Все же на улице не май месяц, по ночам так ещё холодней. На улице дует сильный ветер, шелестит зелёная трава. Для глаз, уже привыкших к темноте, на улице довольно светло. Луна освящает землю и тропинку к тому самому сараю. Гончаров все ещё крепко держит в руке топор. И только сейчас он на миг задумался, что топор-то, новый, а ведь никто, по крайней мере ни он, ни Пушкин, его не покупали. Значит Достоевский заранее планировал этот день. Конечно, он все планирует заранее. Однако Иван все ещё не понимает, что конкретно, кроме как дойти до сарая, он должен сделать. Волосы на таком сильном ветру начинают путаться и постоянно наровятся влететь в лицо. Ваня заправляет пару прядей за уши и скорее ступает к сараю. Он открывает скрипучую деревянную дверцу, запуская внутрь немного лунного света, а сам все ещё стоит, выглядывая Фёдора. Но на улице, под таким ветром, долго стоять не выходит, поэтому Ваня наконец заходит в сарай. Внутри раставленны свечи, что дают немного света и тепла. В остальном всё так же, как было до этого. Или нет? Иван проходит дальше, чуть глубже, и замечает стол, стоящий посередине, что накрыт немного пошарпанной скатертью. Гончаров подходит ближе и садится на край стола, кладя рядом с собой топор. Он откидывает голову назад и разминает шею. Веки сами собой закрываются. Ужасно хочется спать. Сколько сейчас вообще время? Два, три часа ночи? Наконец Иван чувствует шаги рядом. В сарай заходит Достоевский и плотно закрывает за собой дверь. В руках у него какая-то пленка или пакет. – Фёдор Михайлович! – Гончаров подскакивает. – наконец-то вы пришли! Так что же происходит, не соблаговолите ли объяснить? – Я понимаю твое недовольство, сейчас уже почти три часа, а я тебя разбудил. Однако у нас не так много времени, держи – Достоевский протягивает Ивану один конец пленки и показывает куда тянуть – нам нужно убить его. – Кого? – Иван в искреннем недоумении – Пушкина? – Фёдор слегка кивает. Гончаров не верит своим ушам. Нет, он не видет ничего плохого в том, что Хозяин соизволил избавится от этой бесполезной свиньи, но зачем? А может Иван просто спит и все это ему сейчас снится? – Почему нельзя было сделать это проще? Я бы мог его просто закопа- – Я знаю, Ваня, знаю. Но мне не нужно "просто закопать". Ты слышишь его? – Гончаров прислушивается к способности. Действительно, кто-то, то есть Александр, шагает к сараю. Иван начинает чувствовать дрожь в руках и как холодный воздух вновь просачивается через все слои одежды на нём. Он начинает быстрее заправлять пленку, чтобы случае чего кровь не осталась на полу. Конечно это далеко не первый раз, когда Гончарову приходится кого-то убивать, но ведь с Пушкиным они довольно долго работали. Не сказать, что они хорошо ладили, однако... Это как-то не по-товарищески. Впрочем, на какую-либо мораль и товарищество, вступив в отряд крыс, можно позабыть. Здесь это не выгодно. В самом же деле Иван ни капельки не боялся и не сожалел убить Шурика, он боялся подвести Фёдора... Сделать что-то не так, осрамиться в его глазах. Александр уже стоит около сарая. Несколько минут он просто ходил туда-сюда, видимо курил, а потом он, наконец, заходит в сарай. Однако, в то время пока он отвернулся чтобы закрыть за собой дверь, Гончаров подкрался к нему со спины и ударил в макушку обратной стороной топора. Шурик тут же с грохотом падает на пол, а на его голове появляется красное пятнышко крови, которое стремительно растекалось. Иван взял Пушкина за ноги и потщил к столу. Понять своими силами на стол его не удалось, поэтому пришлось очень аккуратно прибегнуть к способности. После Гончаров ещё пару раз ударил его по голове, для надёжности, а Фёдор стаскивал с тела Александра одежду. Достоевский дал Ване заранее подготовленный фартук, чтобы не запачкать белый, мягкий халат, в котором он должен был сейчас спать. Замахнувшись, Гончаров начал отрубать конечности Пушкина, конечно же под диктовку Фёдора, куда и как бить. С ногами, руками и головой пришлось хорошенько попотеть. И, несмотря на то, что Иван целился в суставы, пару раз он промахнулся и попал в кость, отчего прибавилось немного мороки. После благополучной транспортировки отрезанных конечностей в пакет, пришло время перейти к внутренностям. Этим занялся Фёдор. Острым скальпелем он сделал глубокий надрез от горла до полового органа, которое обычно проводят при скрытии в морге, а после распределил органы, какие выкинуть, а какие ещё пригодятся для еды. Достоевский попросил придержать кое-где, и так вышло, что руки Ивана и Фёдора все это время тёрлись друг о друга. Вдруг по спине Гончарова прошлась волна мурашек. Он только что понял, что всё это значит... Лицо Достоевского серьезно, он полностью сосредоточено на работе. Черный пряди налипли на лоб, который, кажется, немного вспотел. Фиолетовые радужки скачут заостряя свое внимание то на одном, то на другом. Фёдор томно вздыхает, пытаясь убрать надоедливую прядь с лица, что все время мешала. Признаться, Гончаров загляделся на своего Господина. Он был как гипноз. Как манящий запретный плод. От него невозможно было оторвать взгляд. Иван позволяет себе непростительно наглость: своей окровавленной рукой он тянется к лицу Фёдора и заправляет за ухо эту мешающую прядь. Однако на этом он не останавливается. Остатки здравого смысла кричали о том, что стоит прекратить, но руки будто были отдельными личностями и никак не хотели слушаться своего владельца. Сначала только кончиками пальцев, он касается чужой щеки, оставляя на ней кровавые полосы, а потом уже прислоняется всей ладонью. Как же Достоевский великолепен. А кровь на его лице выглядит так прекрасно и в то же время неправильно. Хочется её слизать, чтобы она не оскверняла белоснежную кожу Фёдора. Достоевский переводит взгляд своих фиолетовых очей с трупа на своего, немного взбредевшего подчинённого. От этого взгляда часть мозга Ивана, которая отвечала за здравый смысл его действий, решила уехать в Кострому. Гончаров все ещё гладил щеку своего Господина, но тот сжал запястье Ивана и попытался оттянуть его. Рука Гончарова вмиг становится гибкой и податливой, а в голове всё ещё крутится запретное желание. Ох, Фёдор скорее всего убьет его следом за бедным Пушкиным. Но Иван нисколечки не против. Он даже поможет сам себя убить, чтобы его величество не перестаралось. Ваня становится коленями на стол, облокачиваясь одной рукой, чтобы дотянуться лицом до Господина, а потом своим горячим, влажным языком проводит по нежной, бледной коже Достоевского. Металлический привкус чужой крови остаётся на кончике языка. Ох, как ужасно и прекрасно одновременно. Внутри Иван разрывается от противоречивых чувств. Фёдор, откидывает скальпель в сторону. Освободившейся рукой он хватает Гончарова за горло и тянет на себя, так же оставляя пятна чужой крови. Следом обводит острый подбородок большим пальцем, всматриваясь в помутненённые, от этого действа, зрачки подчинённого. Фёдор наклоняется и начинает легонько покусывать шею Ивана, одной рукой зарываясь в его светлые длинный пряди, пачкая их вязкой алой жижой, а другой проводит по его губам. Гончаров в ответ расцеловывает руку Господина, а потом и вовсе принялся слизывать с неё всю кровь. Это мерзко и не правильно, но всё внутри подчинённого трепещет от эйфории, от того, что сейчас он так близок к Фёдору, как никогда не был прежде. Глаза Гончарова закрываются от удовольствия, а из уст вот-вот вылетит тихий стон. Фёдор продолжает покусывать, целовать и немного облизывать чужую шею, однако он понимает, что с этим нужно уже заканчивать. Всё-таки, между ними все ещё лежит изуродованный труп Пушкина. Достоевский отстраняется. Иван тщетно пытается продолжить славные минуты блаженства, но его Господин суров и больше не позволит такой распущенности, а посему приходится принять окончание этих сладких минут, что ему удалось провести с Фёдором. Гончаров слезает со стола и помогает Достоевскому закончить дело. Что они делали с телом дальше, как избавились от него и оружия, как потом мыли сарай и как готовили из оставшихся частей мяса Иван практически не помнит. Все это было как в тумане. Однако он ни-ког-да не забудет нежных касаний и грубоватых покусываний Достоевского, как маняще растекались капли чужой крови на лице Хозяина, и как ему было позволено расцеловать холодные руки Господина.